— А мы? — вырвалось у меня. — Селин? Ты?..
— Возможно, я умру на этих стенах, — сказал он без колебаний. — Это была бы достойная смерть для последнего короля — смерть, которая наконец-то что-то значит. Я был ужасным принцем, не стану лучшим королём, но я могу сделать одно — закончить это правильно. Не с поджатым хвостом, а с таким грохотом, чтобы его услышали в веках. Но если… если чудо случится, и мы останемся живы… — Он оборвал себя на мгновение. — Я был бы глупцом, если бы верил в это. Нет, это пустые надежды…
Он снова взял меня за подбородок, заставил смотреть ему в глаза.
— Сейчас я должен стать для них всем — и королём, и знаменем, и последней надеждой. Я должен зажечь этот костёр так ярко, чтобы от него ничего не осталось. Ты понимаешь? Я не предаю их. Я веду их к их величайшему и последнему триумфу — к собственному уничтожению во имя идеи, которая уже мертва. Это моё искупление и это единственный способ что-то изменить.
Я смотрела на него, и ужас смешивался с ошеломлённым почтением. Это было безумие загнанного в угол зверя, нашедшего последнюю лазейку — вниз. Он не нашёл в себе силы строить, править, спасать. Вся его сила, выжженная годами унижений, ушла в одно: в искусство контролируемого хаоса. Он не мог победить отца при жизни. Не может убежать от Сайласа. Тогда он решил уничтожить самое поле битвы, чтобы никому не досталось победы. Чтобы его смерть — и смерть всего, что его породило — стала не поражением, а актом окончательного, тотального отрицания. В этой чудовищной логике был свой совершенный, леденящий смысл.
— Я не позволю тебе умереть, — сказала я вместо тысячи мыслей, вертевшихся в голове. — Я буду рядом, что бы ни случилось.
Он кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула благодарность. Потом он отступил на шаг, и его лицо застыло в той самой маске — маске уверенного, непоколебимого властителя.
— Тогда начинаем. Немедленно созвать Военный совет. И, Тея… — он на мгновение смягчился, — позаботься о Селин, она не должна видеть, во что всё это превратится. Дай ей ту иллюзию покоя, которую можешь.
Он развернулся и твёрдой, мерной поступью направился к двери, его плечи расправлены, спина прямая. Он шёл не на встречу — на исполнение долга последнего короля перед своим проклятым королевством: сжечь его дотла.
Я осталась одна в огромном, пустом зале. Тишина теперь была пугающей, как перед жертвоприношением. Я смотрела на пустой трон и больше не видела ни клетки, ни гроба. Я видела жертвенный алтарь и мой король только что добровольно взошёл на него, чтобы своим правлением принести в жертву целую эпоху.
Его приказ о Селин висел в воздухе, как невысказанное покаяние. Он не просил спасти королевство — только её одну. От него самого, от матери, от войны, даже от неё самой. В этом чудовищном плане вселенского пожара эта одна-единственная просьба была эхом того мальчика, который всё ещё помнил, что такое быть беззащитным. Он не мог дать ей свободу или любовь. Он мог дать лишь стражу и иллюзию покоя и это, наверное, было самым честным, что он мог для неё сделать, хоть и всё еще жестоким…
Край был близок и Ренар не стоял на нём — он строил над ним мост в никуда, по которому должен был пройти весь его народ, чтобы больше некому и некуда было возвращаться.
***
Первая неделя прошла в криках и гуле. Гул набата сменился гулом голосов в Совете — гневных, испуганных, предательски-тихих. Я видела, как на плечи Ренара ложились не только слова «Ваше Величество», но и каменная тяжесть его решения. Он носил её, как носил новый, тёмный камзол — непривычно, но безупречно. Его приказы рубили воздух, как топор: закрыть ворота, сжечь предместья, собрать всех, кто может держать меч. За стенами дворца город захлёбывался паникой, а я пыталась достучаться до другой стены — той, что выросла вокруг его жены. Селин заперлась в своей башне молчания, и мои слова разбивались об неё, как волны о скалу. Астрея посвятила всю себя молитвам. Фанатичный огонь веры — это всё, что у неё оставалось. Казалось, со смертью мужа, умерла и её уверенность в себе и в незыблемость самой Эларийской империи.
Вторая и третья недели слились в одно долгое, изматывающее действие. Время стало измеряться не днями, а грудами: камней на ремонте стен, мешков с зерном в амбарах, стволов деревьев, ставших укреплениями. В город текли люди — оборванные солдаты с пустыми глазами, испуганные крестьяне с узлами, гордые, но понурые лорды с оставшимися копейщиками. Ренар был везде: на стенах, в кузницах, в казармах. Он улыбался, хлопал по плечу, говорил о чести и долге. И только ночью, когда он сбрасывал маску вместе с пыльными сапогами, я видела в его глазах тошнотворную муку. Он видел, как в этих людях зажигается надежда — та самая, которую он поклялся сжечь дотла. А с запада, как предвестники чумы, прилетали птицы с короткими, обугленными вестями: «Крепость пала… перешли реку… Они идут».