Четвёртая неделя сжала горло предгрозовой, густой тишиной. Зарева на горизонте стали привычным элементом ночного пейзажа, как звёзды. Последние беженцы, похожие на призраков, просочились в город, и ворота захлопнулись с окончательным, металлическим скрежетом.
Он стоял на самом краю зубчатой стены, над восточными воротами, там, где каменная кладка была ещё тёмной от столетней копоти былых пожаров. Внизу, на площади и в узких улочках, теснился народ: ополченцы в смешанных доспехах, городские стражники с потемневшими от ржавчины алебардами, ремесленники с грязными фартуками, женщины с бледными, застывшими лицами, державшие за руки испуганных детей. Запах страха, пота и дыма от сожжённых предместий висел в воздухе густым смогом.
Ренар медленно и властно поднял руку. Шёпот, перешёптывания, даже детский плач — всё стихло. Тишина обрушилась на город, тяжёлая и звенящая, будто сами стены затаили дыхание.
— Люди Эларии! — его голос, обычно сдержанный, прозвучал на удивление мощно, окрепший за месяц командований и недосыпа. Он нёсся над головами, ударяясь о дальние дома. — Смотрите!
Он не стал указывать на западные зарева рукой, — вместо этого он указал, повернувшись всем корпусом. Его жест вобрал в себя весь ужас, надвигавшийся из-за горизонта.
— Смотрите на этот огонь! Он пожирает ваши поля, ваши дома за пределами этих стен. Память ваших отцов и дедов! И знаете, что он несёт? Рабство? Смерть? Нет!
Он сделал паузу, дав этим словам просочиться в сознание, пробиться сквозь страх.
— Он несёт забвение. Они пришли стереть с лица земли всё, чем мы есть. Наше имя. Нашу историю. Нашу волю! Они думают, что мы сломаемся от первого удара по воротам!
Ренар обернулся к толпе, и в его глазах, озаренных отблесками факелов, загорелся огонь, который они так жаждали увидеть.
— ОНИ ОШИБАЮТСЯ!
Рёв вырвался не только из его горла. Он вырвался из сотен глоток внизу — хриплый, сдавленный, но уже не безнадёжный.
— За этими стенами — не просто камни. За ними — каждый из вас. Ваша ярость. Ваша боль. Ваша ЛЮБОВЬ к этому городу, к этим улицам, где вы родились! Они думают, что воюют с крепостью? Нет! Они объявили войну каждой матери, что качает дитя в колыбели! Каждому отцу, что учил сына держать меч! Каждому из нас, кто помнит запах эларийских цветов и вкус воды из нашего родника!
Он говорил, и слова его были не пустой риторикой. Они были точными, как выстрел. Он говорил о простом, о том, что трогало за живое: о домашнем очаге, о могилах предков за городской стеной, о первом поцелуе в тенистой аллее.
— Они идут, чтобы отнять это у нас, чтобы превратить наши жизни в пыль, а нашу память — в дым. И я спрашиваю вас: ВЫ ПОЗВОЛИТЕ?!
— НЕЕЕЕТ!!! — Гул стал громче, увереннее. Кулаки взметнулись в воздух.
— Они сильны, многочисленны, яростны. — Ренар понизил голос, и толпа замерла, ловя каждое слово. — Но у них нет того, что есть у нас. У них нет правды за спиной. Они — захватчики на чужой земле. А мы… мы — хозяева у своего порога! И за каждый камень этой стены, за каждую пядь нашей земли, мы будем драться так, как драться умеют только те, кому НЕКУДА ОТСТУПАТЬ!
Он выхватил меч. Длинный клинок сверкнул в огне факелов, бросив алый отблеск на его лицо.
— Пусть знают все грядущие поколения! Пусть поётся в песнях и пишется в летописях! Элария не пала в страхе и тишине! Она встретила свою судьбу стоя! С оружием в руках! С криком ярости на устах! И если нам суждено войти в историю — то мы войдем не как жертвы, а как ГЕРОИ, что заставили саму смерть заплатить непомерную цену!
Он поднял меч над головой, и это был уже не просто жест. Это был символ — боевое знамя, обещание для врагов.
— ЗА ЭЛАРИЮ! ЗА ДОМ!
И город ответил ему, не толпа, а единое существо, разбуженное от паралича страха.
— ЗА ЭЛАРИЮ! ЗА КОРОЛЯ!
Рёв сотряс древние камни. Слёзы текли по грязным щекам. Люди обнимались, хватались за оружие, и в их глазах горел уже не ужас, а неистовая, обречённая решимость.
Ренар медленно опустил меч. Он стоял, глядя на это море воспаленных лиц, и его собственное лицо в профиль ко мне было непроницаемой каменной маской. Только я, стоявшая чуть позади, видела, как дрогнул угол его рта не от улыбки, а от спазма — осознания чудовищного совершенства своего творения.