Селин… Если я уйду, она заколет себя этим ножом. Сегодня. Сейчас… Её смерть будет на моей совести. Я спасала её всю жизнь — от наказаний, от нее самой. И сейчас, в последний миг, бросить её? Оставить дочь без матери? Нет, Лайла заслуживает шанса, и Селин заслуживает шанса, пусть и украденного, пусть и построенного на очередной лжи.
Сайлас… Он ждёт Тею. Ту девушку, что на него похожа, жертву, вынужденную притворяться. Он не знает правды, не знает, что я стала чем-то большим, что в этой игре с Ренаром я обрела не только безопасность, но и власть. Не только страдание, но и странное, извращённое соучастие. Мы строили этот крах вместе. Я не могу позволить ему рухнуть без меня. Это моё творение тоже. Моя вина. Моя ответственность.
И самый страшный, самый холодный вывод:
Если я уйду сейчас — я спасу только себя одну, а здесь рухнет всё: король, который мне дорог, сестра, которую я обязана защищать, целый мир, в становление которого я вложила столько сил. Я обменяю их жизни на свою свободу, и эта свобода будет пахнуть пеплом и предательством. Каждую ночь мне будут сниться их глаза — Ренара, когда он поймёт, что я его оставила; Селин, когда лезвие войдёт в её плоть.
Я не могу.
Это был не порыв чувств, а холодный выверенный итог — жёсткий, неумолимый расчёт души, уставшей выживать в одиночку. Выживание потеряло смысл, если цена — стать призраком среди призраков.
Второй горн прозвучал ближе, настойчивее, торопя.
Время кончилось.
— Переодевайся, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, твёрдым. — Быстро, одевай моё платье!
Она отпрянула, как от удара.
— Нет. Я больше этого не сделаю, я не буду притворяться тобой, воровать у богов твою судьбу!
Я не думала. Рука сама взметнулась и звонко шлёпнула её по щеке. Звук был сухим, отрезвляющим.
— Приди в себя сейчас же! Заколоть себя здесь — это уж точно не твоя судьба! — я схватила её за плечи, тряхнула. — У тебя есть дочь! Сбеги с Сайласом! Найди её, воспитай, как должно, и живи, как всегда хотела!
Слёзы хлынули из её глаз, но теперь это были не слёзы истерики, а слёзы осознания, потрясения от величины жертвы.
— Нет… нет… А ты? — шептала она, испуганная, не веря в то, что слышит.
— А я буду делать то, что должна.
Я уже расстёгивала застёжки на своём платье. Ткань, дорогая, тёмно-синяя, пала на пол. Может быть, это всегда было именно моей судьбой…
— Но он же будет ждать тебя, а не меня… — прошептала она. — Это же будет ложью, а я и так лгала очень долго. Я не могу, Тея…
— Тише, успокойся… Он дурак, что полюбил не ту женщину, — в горле встал комок. Потому что в этот миг я ненавидела и его за эту слепоту, и себя — за то, что готова была её использовать. — С тобой ему будет лучше… А теперь успокойся, тебе нужно стать мной.
Снаружи нарастал гул — скрежет стали, крики, глухие удары. Стены содрогнулись — то ли от тарана, то ли от падения чего-то тяжёлого. Мы действовали молча, быстро, как на поле боя. Я надела её просторное, выгоревшее платье. Она — моё, справляясь со шнуровкой дрожащими руками. Я растрепала себе волосы, чтобы они упали на лицо, и нашла на её туалетном столике то, что искала — лёгкую, серебряную маску, что скрыла мои шрамы.
— Выйди, скажи страже, что они нужны сейчас в гуще боя, а не здесь. Что сама присмотришь за мной.
Селин посмотрела на меня, сделала глубокий вдох и выпрямилась. В её движениях появилась былая осанка, как отметина королевской крови. Она вышла. Я слышала её голос за дверью — властный, холодный, безупречный. Шаги затихли вдалеке, она вернулась.
— Никого нет.
— Спеши, спускайся в служебные коридоры, когда прозвучит третий горн — всё обрушится. Тебе нужно пройти вглубь, туда, где начинается подземелье. Он будет ждать тебя там.
Она последний раз обняла меня — сильно, отчаянно, в этом объятии было всё — благодарность, прощание, извинение, любовь. Война между нами, длившаяся так долго, окончилась в этот миг безмолвным перемирием. Каждая заняла место, предначертанное ей кровью, обстоятельствами и сердцем.
Потом она убежала. Дверь захлопнулась.
Я осталась одна в тишине, которая теперь была оглушительной. Свобода была так близка — вон там, за той дверью, в пыльном коридоре, где ждал мужчина, готовый увести меня от всего этого ада. Я отдала её. Отдала сестре, матери, женщине, которая могла ещё жить и любить.
Слёзы — тихие, жгучие — пришли сами. Это были слёзы не слабости, а ярости на несправедливую судьбу, на этот проклятый замок, на себя за то, что не могу эгоистично выбрать себя. За многолетнюю боль, которая теперь, казалось, не будет иметь вознаграждения. Я упала на колени, давя кулаками в каменный пол, задыхаясь от рыданий, которые не смела издать громко.