— Так всё и было задумано от самого начала? — прошипела я в пустоту самой Судьбе. — Так всё должно было свершиться?
Ответом был второй горн — всё ближе, настойчивее и отдалённый, но чёткий звук обрушения где-то на нижних этажах.
Взрыв. Он может произойти в любой момент.
Ренар… Я должна вытащить его прежде, чем всё падёт, прежде, чем он осуществит свой чудовищный план самоубийственного триумфа. Моё обещание ему было последним, что у меня оставалось. С этой мыслью, стиснув зубы, я утёрла слёзы.
Размазанные по лицу слёзы, красные глаза — это было к лицу сумасшедшей принцессе. Я встала, поправила маску и выбежала из покоев, уже не Теей, а призраком Селин, чтобы найти своего короля в аду, который он сам помог разжечь.
Селин
Ноги несли меня сами, спотыкаясь о камни, скользя по заплёванным кровью ступеням служебной лестницы. В ушах бился не ритм шагов, а один-единственный звук: хлопок. Тот самый, звонкий, сухой, когда её ладонь встретила мою щёку. Не боль была в нём, а отрезвление и дар. И, возможно, проклятие.
Я знаю, что мои страдания — это попытка судьбы уравновесить чашу весов моей и её боли, — пронеслось в голове, безумное, ясное осознание. И она опять положила на чашу больше, чем кто-либо способен вынести. Мне не искупить этого никогда, но я обязана выжить, чтобы её жертва не была напрасной.
Обязана — это слово вбивалось в мозг с каждым ударом сердца. Я не бежала к свободе, я несла на спине её подаренную жизнь, и она давила тяжелее любых цепей.
Где-то в глубине замка, будто из чрева чудовища, донёсся первый взрыв, глухой, сдавленный. Пол под ногами дёрнулся, со свода посыпалась пыль и мелкие камни. Я вскрикнула, прижалась к стене. Потом — второй, ближе, громче. Каменная кладка где-то впереди застонала, послышался скрежет рушащихся перекрытий.
«Третий горн, — вспомнила я её слова. — Третий горн — и всё рухнет.»
Я рванула вперёд в кромешную тьму, нащупывая путь, задыхаясь от страха и едкой пыли. И тут, сквозь грохот, пробился голос. Не крик — рёв. Надрывный, полный такого отчаяния, что у меня остановилось сердце.
— Тея!
Он звал её, даже здесь, на краю гибели, в его мире была только она. Моё горло сжалось, ложь подступила комком, но я выдавила её. Выдавила в этот адский грохот, зная, что краду последнее, что у него есть.
— Я здесь!
Из темноты вырвалась рука — сильная, в мозолях, в крови. Она впилась в моё запястье так, что кости хрустнули. Свет факела, дрожащий в его другой руке, выхватил из мрака его лицо. Запачканное сажей, с глазами, горящими лихорадочной решимостью и… страхом за неё. Только за неё.
— Скорее, вниз! — его голос был хриплым от напряжения. Коридор сзади нас с грохотом сложился, как карточный домик. У нас не было ни секунды.
Он поволок меня за собой по крутым, скользким ступеням в подземелье. Его рука не отпускала мою, сжимая так, будто пыталась вдавить мои кости в свою плоть, чтобы не потерять. Мы бежали сквозь грохот, сквозь падающие камни, сквозь визг лопавшейся где-то над нами кладки. Воздух вырывался из лёгких кровавыми клочьями. Я думала только об одном: не споткнуться, не упасть, не погубить её жертву случайной неосторожностью.
И мы вырвались из каменной пасти в холодный, дымный ночной воздух. Он втянул его полной грудью и тут же, не оглядываясь, вышвырнул факел.
— Скорее, дальше! Пока огонь не пожрал всё!
Мы взбирались по крутому склону холма, цепляясь за пожухлую траву, за корни и землю. Он был всегда рядом. Его рука подхватывала меня под локоть, когда я спотыкалась. Его спина заслоняла от летящих искр. Он тянул меня вверх, к спасению, и в каждом его движении читалась одна мысль: спасти Тею. Спасти её любой ценой.
Когда силы окончательно оставили меня, я рухнула на колени, давясь кашлем и пытаясь вдохнуть. Он присел рядом, спина его сгорбилась, плечи ходили ходуном от тяжелого дыхания. И только тогда мы обернулись.
Замок горел. Не просто горел — пылал. Огненный столб вздымался к небу, озаряя окрестности адским, мерцающим светом. Башни, одна за другой, складывались внутрь с медленным, ужасающим грохотом. Казалось, сам камень плачет и корчится в агонии. Оттуда, из сердца костра, доносились крики — уже не боевые, а предсмертные.
И в этом свете Сайлас наконец повернулся ко мне. Его глаза, отражавшие пламя, были полны лихорадочной тревоги. Он вглядывался, искал и что-то — черты, выражение, взгляд — заставило его нахмуриться. Тень сомнения скользнула по его лицу.