Любили ли мы друг друга? Это слово кажется слишком простым для того, что нас связывало. Мы были соучастниками, сообщниками. Мы видели друг в друге самое тёмное и самое слабое. И решили, вопреки всему, строить на этих руинах что-то светлое. Это была не страсть, пожиравшая всё вокруг, а тихое принятие. Глубокое, молчаливое, как корни дуба. Я была его якорем в реальности. Он был моим напоминанием, что можно не только выживать, но и жить.
Как-то вечером, глядя, как Элиан гоняет кур по двору, он обнял меня за плечи, прижав подбородок к моему виску.
— Я благодарю судьбу каждый день, — прошептал он, и его голос был тёплым от сдержанной эмоции. — За то, что ты не дала мне погибнуть в том хаосе.
Я обернулась, встретив его взгляд. В его глазах больше не было той ледяной ясности архитектора краха. Была благодарность и сожаление. И любовь…
— О нет, Рен, — ответила я тихо, кладя ладонь ему на щеку. — Ренар погиб там на эларийских стенах. Его больше нет.
Он хотел что-то возразить, но в этот момент из-за угла дома вылетел, запыхавшись, Элиан. Его светлые волосы были растрёпаны, а глаза сияли возбуждением от услышанной тайны.
— Мама! Папа! Бабушка опять рассказывала мне сказку! — он выпалил, захлёбываясь. — Говорит, что я — сын короля! Что когда-нибудь я вырасту, соберу армию и верну нашу былую славу! Правда, это смешно?
Воздух на мгновение сгустился. Из открытого окна нашей спальни доносилось монотонное, неумолчное бормотание. Астрея. Королева-мать. Безумная старуха, чей разум тонул то в прошлом, то в молитвах, то в полной пустоте. Иногда в её потухших глазах вспыхивала искра — та самая, железная и беспощадная. И тогда она шептала Элиану свои «сказки» — проклятия, завёрнутые в леденцы.
Рен-Ренар — вздохнул. Грусть в его глазах сменилась мягкой, усталой нежностью. Он присел на корточки перед сыном, поправил ему воротник рубашки.
— Бабушка пережила много страшного, малыш. Иногда ей кажутся разные вещи. Не обращай внимания, ладно?
Элиан, легко отмахнувшись от взрослых загадок, кивнул и помчался дальше, к своим более важным делам. Рен поднялся, и его взгляд снова встретился с моим. В нём была твёрдость.
— Нет, Тея, — сказал он уже тише, только для меня. — Я всегда был и буду Ренаром. Просто теперь… теперь я этого не стыжусь и не несу, как крест. Я просто живу с этим именем, как с шрамом, который больше не болит.
Он обнял меня, и мы стояли так, глядя на наш дом, на дымок из трубы, на сына, резвящегося в траве. А сзади, из окна, лился тихий, безумный шепот о королях и империях, смешиваясь с запахом хлеба и вечерней прохлады.
Призраки прошлого не умирают. Они лишь шепчут тише. Но у нас теперь есть стены, которые их не впускают. Стены из простого дерева, наполненные обычным, хрупким, драгоценным счастьем. И этого было более чем достаточно.
Это был не конец истории, а долгое, мирное послесловие к той, что закончилась в огне. И мы учились переворачивать страницу за страницей, день за днём, пока шёпот из окна не растворялся в пении сверчков, а в памяти вместо пламени оставался лишь тёплый свет домашнего очага.
Селин
Иногда я ловлю его взгляд на себе и замираю. Он смотрит не на меня, а куда-то сквозь — в прошлое, в пыльный коридор, где его обманули мои губы. В его зелёных глазах на миг вспыхивает что-то теплое, немыслимо нежное — обломок чувства, предназначенного другой. Потом зрачки сужаются. Он моргает, и взгляд становится острым, ясным, жёстким. Он видит меня, Селин — свою жену, и в этом взгляде не разочарование, а горькое, выстраданное, как шрам, который уже часть кожи, принятие.
Он подходит, целует меня в лоб, его губы сухие и тёплые.
— Прости, — шепчет он. И я знаю, за что.
— Не надо, — отвечаю я, потому что прощать нечего. Мы оба — пленники одних и тех же призраков.
Мы нашли Лайлу. Это заняло годы. Когда я, наконец, обняла её, дочь смотрела на меня пустыми глазами чужака. Я была для неё не матерью, а печальной женщиной, которая забрала её из-за высоких стен. Любовь пришла позже, медленно, капля за каплей, как вода, точащая камень. Теперь она смеётся, бегает по лугам нашего поместья — земель Вейлов, что вернули Сайласу. Она зовёт его «папой», и в его голосе, когда он с ней говорит, нет той хриплой горечи. Только я вижу, как иногда он смотрит на её светлые волосы и ищет в них… другой оттенок.