Толпа загудела в ответ, словно море на ветру. Я замерла — ноги налились свинцом, дыхание стало тяжёлым.
— В этот день, — продолжал глашатай, — дочь короля выходит к вам не как госпожа, но как равная. Она обнажает свои грехи пред вами, и народ решает: простить или наказать!
Шум усилился, и в этом гуле было всё — жадность, любопытство, ненависть, жажда зрелища. Я обвела толпу взглядом: люди тянулись вперёд, поднимались на цыпочки, дети сидели на плечах у отцов, старухи хватались за бока, мужчины кричали, их глаза блестели жадным светом.
Они ждут крови, им всё равно, чья она.
Я стояла на самом краю сцены, под ярким солнцем, которое безжалостно высвечивало каждую черту лица. Внизу — море лиц, их было так много, что я перестала различать. Только глаза, тысячи глаз, пронзающих меня, будто стрелами.
Всё, что мне оставалось, — не выдать себя. Я подняла подбородок, как учила Селин, и сделала вид, будто в груди у меня пылает то же величие, что и у принцессы, но внутри всё дрожало, и я молилась, чтобы никто не увидел этой дрожи.
Глашатай ударил жезлом о доски.
— Принцесса Селин! — его голос взлетел ввысь, и толпа взревела, словно зверь, почуявший добычу.
Я знала: с этой минуты я — лишь маска, актриса в чужом спектакле, я должна играть свою роль так хорошо, как могу, я должна быть настоящей принцессой…
— Сегодня, пред взором народа и всевышнего — её не спасут ни дорогие одеяния, ни вычурные речи — сегодня в день равенства, она разделит судьбу каждого из вас! — глашатай поднял руку и взмахнул, будто разрезая воздух. — Снимите с принцессы её роскошные одежды!
Всё обмерло и зазвенело, как стекло, внутри. Я испуганно завертелась, ища глазами распорядителя или хоть кого-то, кто сказал бы мне — успокойся, так нужно. Но здесь были лишь стражники, что приблизились ко мне явно не для защиты. Руками в грубых перчатках они рвали моё платье, оставив от него лишь жалкие лохмотья, дорогой шелк трещал, кружева и ленты разлетались, подхваченные ветром в толпу, каменья со стуком падали на доски — кто-то из толпы уже дрался за них, пытаясь прикарманить себе.
— Не надо! — стало страшно и стыдно, толпа гудела одобрительными возгласами. Неужели людям нравится всё это? Я уже хотела умолять их остановиться, но вспомнила — принцесса бы не стала этого делать. — Я приказываю, прекратите! — я пыталась звучать настойчиво.
Смех обрушился на меня, как дождь из камней. Что смешного? Почему они смеются… Я закрыла лицо ладонями, но разве можно спрятаться от тысяч глаз?
— Вы слышали, она приказывает?! — кто-то выкрикнул из толпы, и люди взорвались хохотом.
— Смотрите, а принцесса-то полуголая!
— А чем она лучше нас?
Грязь и гнилые овощи полетели в меня, липко размазываясь по коже. Я не смела плакать, разве принцесса плачет? Разве Селин, настоящая Селин, позволила бы кому-то увидеть её слабость?
Я попыталась выпрямиться, поднять голову, но тело предательски дрожало так, что стучали зубы.
Глашатай, довольный зрелищем, шагнул вперёд, возвысив голос:
— Видите, люди Морвейна? Перед вами принцесса, и ныне она как одна из вас! Никакой разницы, сегодня каждая душа равна — будь то корона или нищета.
Толпа заревела, будто его слова были искрой, упавшей в костёр.
Стражники, вырвав из моих пальцев последние клочья ткани, отступили. На помост вынесли ящик, в нём лежало то, что глашатай с восторгом назвал «одеждой справедливости».
— Вериги равенства! — выкрикнул он, и толпа откликнулась ревом.
Я увидела кольчужное платье, тяжёлое, как сама безысходность, его звенья звенели, будто тысячи крошечных колокольчиков, зовущих к мучению. Вместо пояса — ржавая цепь, идущая витками, словно змея, что готова оплести моё тело. Вместо лент — железные кольца, затягивающиеся на запястьях и щиколотках. А венец… венец был хуже всего: корона с острыми шипами, загнутыми внутрь, будто сама власть впивалась в череп и требовала платы кровью.
— Пусть принцесса познает тяжесть своего звания, — выкрикнул глашатай. — Пусть узнает цену короны, что сияла на её челе!
Толпа заржала, закричала, загудела. Я слышала:
— Наденьте!
— Пусть кровью искупит!
— Вот она, принцесса! Глянь, как дрожит!
Железо коснулось моей кожи, и тело качнулось от его тяжести. Кольчужное платье оказалось ледяным и неподъемным, будто меня окунули в ледяную реку. Его натягивали на меня, сдирая звеньями кожу, заставляя сгибаться под тяжестью. На плечи легли цепи, каждая — как чья-то рука, грубо хватающая и не отпускающая.