Когда мне возложили на голову венец, я тихо вскрикнула — шипы впились в кожу, и по лицу потекла первая тонкая, предательская струйка крови. Толпа заревела от восторга.
Я стояла в этих железных лохмотьях, едва удерживаясь на ногах, и вдруг поняла: в их глазах теперь я стала настоящей принцессой. Не той, что в бархатах и жемчугах, а той, что разделяет с ними страдание, превращаясь в их ритуальную жертву.
— Вот она! — закричал кто-то из толпы. — Теперь верю, что она — из той же плоти и крови, что и мы!
И я поняла: мой спектакль продолжается.
— А теперь, — торжественно прокричал глашатай, растягивая слова так, будто смаковал каждое, — да будет шествие к святой церкви, где произойдет тайная исповедь!
Толпа раздвинулась, образуя коридор, длинный и узкий, как чрево зверя, готового проглотить меня.
Я пошла. Босые ноги сразу увязли в холодной жижице: грязи и нечистотах, которыми были залиты улицы. Каждое движение отдавалось в теле болью: железо врезалось в плечи и спину, кольчужные звенья, как ледяные змеи, тянули вниз, а корона с шипами будто специально находила самые нежные места на коже.
В уши ударяли выкрики, смех, свист, мерзкие слова, которые я не сразу понимала — слишком привыкла к другой речи, к разговорам во дворце, но потом услышала то из-за чего сердце ухнуло вниз.
— Изнеженная богачка! — раздалось слева. — Пусть будет наказана! — справа.
И вдруг я увидела их среди толпы — мои сёстры. Их лица, такие знакомые и родные, искажены ожесточением, их глаза горели, но не узнавали меня.
— Вот она, наша «принцесса»! — крикнула одна, та, что некогда делилась со мной земляникой и песней перед сном. — Срамота!
— Неряха, уродка! — подхватила другая, любимая, нежная когда-то.
Я споткнулась, чуть не упала, и грязь брызнула на голени. Толпа хохотнула, заулюлюкала. Кто-то кинул в меня ком грязи, и он с чавкающим звуком попал в плечо, оставив мокрое пятно на железе.
Сёстры смеялись, они меня не узнали, да и как они могли узнать… Значит ли это, что я играю свою роль хорошо? Значит ли это, что я делаю все правильно? Из глаз текли горячие слезы, размазывая грязь и кровь по лицу. Я держала обеими руками свое железное платье, чтобы хоть как-то продвигаться вперёд.
И с каждым шагом, с каждым уколом шипов и каждым глумлением толпы, я чувствовала, как моя жизнь делится надвое: до и после.
Чья-то рука, грубая и сухая, рванула меня за волосы, и острая боль пронзила голову. Я вскрикнула и едва удержалась на ногах, кто-то другой — мальчишка, кажется, — протянул пальцы и успел коснуться щеки, размазывая по коже грязь, будто проверяя, настоящая ли я. Толпа дрожала вокруг, как живое существо: оно то наваливалось, то отстранялось, то кидало в меня камень или мерзкое слово.
Я шла, и вот впереди выросла величественная громада церкви. Её двери распахнулись, словно пасть, готовая проглотить, над ступенями стоял священник в тяжёлом облачении, лицо его оставалось бесстрастным, только глаза смотрели на меня без сожаления.
— Склонись и уповай на милость всевышнего, дитя. Ты готова покаяться за свои грехи?
Толпа замолкла — так внезапно, что уши зазвенели. Так вот как происходит таинство исповеди — на глазах у всех, громко и постыдно… Я упала на колени, почти касаясь лицом земли — мышцы гудели под тяжестью вериг, ноги разодраны, но я чувствовала — этот ещё не все.
Он развернул свиток, и глухой голос понёсся над площадью:
— Она виновна… в том, что народ обложен налогами сверх меры. Она виновна… в том, что многие остались без хлеба и без работы. Она виновна… в том, что кровь сынов и мужей проливалась за прихоти короны. Она виновна…
Каждая строка вонзалась в меня острее шипа. Я хотела возразить: «Но это не моя вина, я ни при чем!» — но язык будто прилип к нёбу, да и что бы это изменило… Толпа внимала, и в глазах их росла ненависть, как буря, готовая сорваться с цепи.
Я стояла на коленях перед этими словами, с ужасом ожидая, когда список «моих» грехов завершится. Наконец, голос священника затих.
Толпа загудела, словно море перед бурей.
— Наказать её! — кричали одни.
— Она дитя, она не виновна! — возражали другие.
Голоса переплетались, но постепенно общий ропот начал смыкаться в единую волну.
Вперёд вышел высокий мужчина в простом крестьянском кафтане. Его лицо было сурово, но в глазах не было ненависти — только усталость и решимость. Толпа затихла: все узнали его, это был староста деревни, пережившей недавний голод.
— Послушайте меня, братья и сёстры, — начал он, его голос звучал так, словно каждое слово вытекало из прожитой боли. — Она — принцесса, будущая королева. Верно, что ещё мала, чтобы вершить дела короны, но пусть её детские плечи станут свидетелями того, что мы терпим, пусть будет посланием её отцу и матери.