Он посмотрел прямо на меня, и мне показалось, что его взгляд прожигает насквозь.
— Сегодня ты будешь стоять здесь, на коленях, до заката, ты будешь выслушивать каждого, кто подойдёт, попросишь прощения у народа — не за себя, за короля и королеву. Ты передашь им каждое слово: и слёзы вдов, и крик сирот, и горечь тех, кто потерял землю — таков наш приговор.
Толпа загудела вновь, но уже не в разноголосице, а в согласии. Кто-то крикнул: «Да, так будет справедливо!» Другой добавил: «Пусть станет голосом народа!» — и вскоре площадь наполнилась одобрительным ревом.
Священник не возразил, он лишь склонил голову, как бы признавая в этом волю неба. Я стояла на коленях, плача и покорно принимая их приговор.
Я знала: это будет длинный день. День, который навсегда врежется в мою плоть, как шипы венца, что резал кожу.
Люди подходили один за другим. Кто-то сжимал кулаки и плевал прямо передо мной, кто-то хватал за волосы, тянул вниз, словно хотел заставить склониться сильнее. Другие же, наоборот, осторожно дотрагивались кончиками пальцев — будто проверяя, настоящая ли я, эта закованная «грешница».
— Простите, госпожа, — прошептала старуха с лицом, иссохшим, как осенний лист. — Ваши люди забирали наши хлеба налогом, а нам оставалось только лебедой питаться. Детишки с голоду всех лягушек в округе вывели, всякую мелкую живность извели…
Едва различая её через пелену грязи и слёз, я всё равно ответила:
— Простите…
За ней — мужчина с обветренными руками кузнеца. Его пальцы были крепки, грубы, и он толкнул меня в грудь, отчего кольчуга больно врезалась в кости.
— Работы нет, ты и твои знати всё отняли. Дети мои голодны! — выкрикнул он, и мне показалось, что его голос оглушил площадь.
— Простите… — выдавила я.
Я повторяла это снова и снова, каждому, кто подходил. Иногда слова звучали искренне, иногда уже механически — так много их было. Люди тянулись, менялись лицами и голосами, толпа не убывала.
День тянулся бесконечно. Солнце медленно катилось к закату, но крики и упрёки не смолкали. Когда я начинала оседать без сил, стража грубо хватала меня за плечи, поднимала, не позволяя упасть. Раз — и на лицо вылили ведро ледяной воды, так что я задохнулась и закашлялась, но поднялась снова, чтобы слушать, просить прощения, повторять:
— Простите… я прошу прощения…
К вечеру воздух сгустился, и огни факелов зажглись над площадью. Люди всё ещё подходили, одни плакали, другие смеялись, третьи кричали, будто хотели выгрызть кусок моей плоти вместе со своей болью.
Я почти не чувствовала тела: железо стало частью меня, шипы — моим дыханием. Только боль и усталость оставались живыми.
Наконец ударили колокола полуночи, гул их разнёсся по площади, и толпа постепенно стала стихать. Голоса угасли, шаги растворились в темноте, я осталась одна, качаясь, как сломанный стебель, под мёртвым светом луны.
И всё-таки стража снова схватила меня, не позволив рухнуть. Я ничего не ела и не пила весь день, все тело болело, но каким-то ужасающим усилием воли я все ещё была в сознании.
Ночь опустилась окончательно, когда на площадь выкатилась карета, колёса скрипнули по булыжникам, и в мёртвой тишине это прозвучало так, будто прибыло не спасение, а продолжение пытки. Дверца отворилась, и вышел распорядитель — строгий, без выражения на лице, словно весь сегодняшний ужас был для него частью привычного распорядка.
— Вставай, — коротко бросил он.
Стража подхватила меня под руки, практически волоком довела до кареты. Железо гремело на каждом шаге. Оно прилипло к коже, покрылось коркой из застывшей крови и грязи. Казалось, что я оставляю за собой кровавый след.
Я не сопротивлялась, сил не было. Голова качнулась, и мир полыл перед глазами: лица, факелы, камень, звёзды...
Меня усадили внутрь, дверь захлопнулась, и карета тронулась. Гул копыт гремел в ушах, но всё дальше, всё глуше — как будто уносил меня в другое измерение.
Я пыталась удержаться в сознании, но веки тяжелели. Боль, холод, голод и стыд переплелись в одно вязкое облако, которое постепенно окутывало меня изнутри.
В последний миг, перед тем как тьма окончательно сомкнулась надо мной, я услышала тихий, почти ласковый голос распорядителя, будто он говорил сам себе: