— Плачущая ирида, — сказал он негромко. — Здесь её зовут цветком печали. Говорят, что она всегда хранит память о том, кто её сорвал. Даже когда увянет, на лепестках останется влага — как напоминание о потерянном.
Я взяла её осторожно, и пальцы действительно ощутили влажность, будто цветок плакал в ладони.
— Она такая нежная, — выдохнула я. — Почему лепестки мокрые?
— Ирида сохраняет влагу с ночи, закрываясь вечером, а утром бутон раскрывается, — ответил он. — Печальная красота, не так ли?
С этими словами Сайлас слегка улыбнулся — едва заметно, как будто улыбка была не для меня, а для самого цветка.
— Ты много знаешь, — я поднесла цветок ближе, стараясь ощутить его аромат.
— Удивлена? Раньше я много читал, пока не попал к принцу, — он опустил глаза. — Я скучаю по книгам.
— Тебе не разрешают читать? — я удивилась, ведь мне нужно было читать все то же самое, что и принцессе.
— К чему обучать собаку, если её завели лишь затем, чтобы бить? — мы оба промолчали, прекрасно понимая положение вещей. — Но я иногда все же читаю, когда принц не видит, — он ухмыльнулся, а прядь непослушных волос опять упала на лицо.
Мы заулыбались, как двое детей, задумавших попроказничать, и я вновь ощутила себя в этот момент просто ребёнком.
***
Путь до столицы оказался удивительно спокойным. За всё время не случилось ни нападений, ни неожиданностей — лишь ровная дорога, редкие деревни по обочинам и длинные поля, где колыхались золотые злаки. Королевская свита двигалась медленно и величественно, оставляя за собой след из пыли и ржания лошадей.
Но чем ближе становились стены столицы, тем ощутимее было напряжение. На обочинах уже стояли крестьяне и горожане, махали руками, кланялись, бросали цветы под копыта коней. Всё громче звучали приветствия: народ встречал своего короля, королеву и Ренара. Принцесса Селин прятала волнение за сияющей улыбкой: её будущая роль была известна каждому.
Перед самыми воротами столицы, где шум стоял такой, что трудно было разобрать слова, мне и Сайласу велели пересесть в карету — закрытую, без гербов. Наше присутствие не сочли нужным выставлять на обозрение.
Когда створки тяжёлых дверей закрылись, шум толпы будто отрезало. Внутри кареты царил полумрак, в котором качались узкие полосы света из крошечных окон.
Сайлас первым нарушил молчание:
— Знаешь, это даже забавно, — он откинулся на жёсткую спинку сиденья. — Все эти крики, цветы, клятвы верности. Народ ликует, но ни один из них не подозревает, что где-то в этой же процессии едет девочка для битья.
Я сжала в ладони увядший цветок, который везла всю дорогу — он всё ещё был влажным.
— И пёс самого принца, — я посмотрела на него с иронией. — Мы с тобой здесь самые ненужные, но почему-то именно нас прячут.
Он усмехнулся — коротко, глупо.
— Потому что мы напоминаем о том, о чем все хотят забыть. Мы не вписываемся в праздник.
Некоторое время мы ехали молча, слушая лишь скрип колёс и гул толпы снаружи.
— Тея… — вдруг сказал он, тихо, почти неуверенно. — А какие ты любишь книги?
Я посмотрела в мутное окно, где мелькали загорелые лица людей, стремившихся хоть на миг заглянуть внутрь кареты.
— Я люблю мифы и сказания.
Сайлас нахмурился, но в глазах мелькнуло тепло.
— Ясно, я запомню… — и он погрузился в свои мысли. Я не понимала о чём думает этот мальчишка, но он единственный с кем я могла говорить то, что думаю.
Карета дёрнулась на камнях, и я вдруг ясно поняла: весь блеск снаружи, все крики и радость — это для других. Для нас же оставалась эта тёмная коробка на колёсах и тихие слова, которые почему-то звучали важнее всех фанфар.
Карета наконец остановилась. Снаружи шум стоял оглушительный — толпа ревела, приветствуя Селин и её появление рядом с Ренаром. Я слышала, как гремят фанфары, как выкрикивают её имя, и на миг перед глазами всплыло другое воспоминание: площадь в Морвейне, где тысячи голосов кричали совсем иное — оскорбления, проклятия, презрение. Тогда толпа требовала унижения принцессы, но унижали меня, сейчас они приветствовали её, радовались и ликовали.
Наша карета покатилась дальше, минуя ворота, где собирался народ. Нас везли не к парадному входу, залитому золотом и цветами, а по узкому проходу вдоль глухой стены. И вскоре створки распахнулись во внутренний двор, пустой и серый, где пахло сеном и навозом.