— Задний двор, — пробормотал Сайлас. Он говорил спокойно, но в его голосе слышалась горечь. — Вот я и дома…
Нам приказали выйти. Слуги быстро и привычно повели нас через боковой ход, узкий, тёмный, без украшений. Каменные стены были сырыми, и в воздухе пахло не праздником, а сыростью и кухонным дымом.
Я невольно подумала о Селин. Сейчас её ведут по залам, устланным коврами, ей подносят кубки с вином, тарелки с яствами, ей улыбаются, ей кланяются, а я снова шагаю по коридорам для тех, кого не должны видеть.
В груди кольнуло чувство, от которого я устала — зависть, горькая и бессильная. Но вместе с ней приходило и понимание: всё это уже знакомо. И в Морвейне, и здесь — меня прячут, словно грязь, под ковёр. Только воздух другой, мягче, теплее.
«Элария — такой же Морвейн, только теплее», — подумала я.
И почему-то от этой мысли стало не легче, а тяжелее, словно тепло обмануло меня, прикинулось лаской, а оказалось цепкими руками, держащими за горло.
Глава 8. Бунтарская кровь
Комнатушка, которую мне выделили, была тесной и пахла влажным деревом. Узкое окно почти не пропускало света, а кровать, скрипящая при каждом движении, казалась скорее лавкой в трактире, чем ложем для девушки, сопровождающей королевскую свиту. За тонкой перегородкой я слышала шёпот служанок и плеск воды в бочках — жизнь дворцовых низов, куда меня так старательно спрятали.
Я впервые за долгое время спала отдельно от принцессы, и это чувство одиночества оказалось непривычным. В Морвейне мы делили одну постель, и даже если это была жестокая игра ролей, я хотя бы знала, что нужна. Здесь же я была никем.
Утром, когда я ещё не успела толком проснуться, в дверь тихо постучали.
— Тея? — приглушённый голос Сайласа прозвучал почти заговорщически.
Я отворила, и он быстро проскользнул внутрь, озираясь так, будто за ним мог следить целый отряд стражи. Его волосы были растрёпаны, на лице — азарт, которого я давно в нём не видела.
— У меня есть план, — сказал он вместо приветствия.
— План? — я приподняла бровь.
— Сегодня начинается пиршество в честь дня рождения принца. Король Эларии велел впустить даже бедняков: для всех будут еда и музыка. И я подумал… почему бы нам не пойти туда?
— Нас узнают, во всяком случае — меня…
— Если переоденемся в лохмотья — никто и не посмотрит дважды. Для них мы будем просто двое нищих из толпы.
В его глазах сверкало нетерпение, и я поняла, что отговорить его невозможно. Да и, может быть, я сама хотела этого не меньше. С тех пор как мы прибыли, я почти не выходила из комнаты и не получала никаких известий от принцессы. Обо мне просто забыли, и ничего не случится, если я на один день выйду из этой тюрьмы и прогуляюсь…
— Нужно правда как-то спрятать твои волосы… Я что-то придумаю, жди! — он почти выбежал из комнаты.
Сердце у меня стучало быстрее, чем следовало. Я сидела на краю скрипучей кровати и ловила себя на том, что улыбаюсь — широко, почти бездумно. Казалось, сама мысль о побеге, пусть даже всего лишь на один день, придавала мне крылья.
Сайлас вернулся быстро — в руках у него был свёрток, из которого торчали какие-то серые тряпки. Он швырнул его на кровать с видом победителя.
— Нашёл в прачечной. Думаю, никто не заметит пропажи такого тряпья.
Я развернула ткань — это действительно были почти лохмотья: грубая холщёвая юбка, с заплатами и расползающимися швами, и длинная рубаха, больше похожая на мешок. Сайлас ухмыльнулся, заметив моё выражение лица:
— Что, не по вкусу двойнику принцессы?
— Не смеши, мне не впервые примерять чужую шкуру, — я фыркнула и резко поднялась. — Ану, отвернись.
Он театрально закатил глаза, но всё же повернулся к стене. Когда я переоделась, сама едва узнала своё отражение в крошечном тусклом зеркальце. Волосы Сайлас замотал мне в старый выцветший платок, а на щёку ловко мазнул грязью с подоконника.
— Теперь ты выглядишь так, будто всю жизнь торгуешь капустой, — заметил он довольным тоном.
Я засмеялась и в ту же секунду испугалась, что кто-то услышит, но этот смех, звонкий и неожиданный, только сильнее подхлестнул кровь.
— А ты? — спросила я, разглядывая его.
— Я? — Сайлас сунул голову в мешковатую рубашку и натянул её до колен. — Я весь из себя нищий, разве нет?
И правда: волосы торчали во все стороны, одежда висела на нём, как на пугале, но в глазах плескался азарт, и он казался почти счастливым.