Селин возникла прямо перед нами, отворив дверь, на её лице — решимость, от которой исчезла вся вчерашняя мягкость.
— Не смейте уходить… — строго бросила она, — без меня, — добавила негромко, но так твёрдо, что возразить было невозможно. Её глаза сверкнули. — Куда вы собрались в таком виде?
Она вошла в комнату, зажигая свечи, на ней был плащ с капюшоном. Мы неловко оглядели себя — разорванные лохмотья, бинты.
Селин положила на стол свёртки и развязала их, внутри оказались простые, но чистые одежды — длинные туники и плащи, в которых нас никто не узнал бы среди толпы.
— Наденьте это, — сказала она и подтолкнула свёрток ближе к нам.
Сайлас скривился, словно ему предложили облачиться в золотые цепи.
— Я привык к своим тряпкам, они мне ближе, ваше высочество — он махнул рукой, даже не притронувшись к ткани. — Всё равно люди будут смотреть не на одежду.
— Ты можешь быть упрямым сколько угодно, — спокойно ответила Селин, — но твоя одежда в крови и её нужно заменить.
Он замолчал и отвернулся, чтобы скрыть, что спорить дальше бессмысленно. Селин же взяла другой свёрток и подошла ко мне.
— Давай, — её голос стал мягче. Она помогла мне снять порванное платье, осторожно придерживая бинты, будто боялась причинить боль. Ткань новой туники ложилась прохладой на израненное тело.
— Но, если я спала в вашей постели… — я остановилась, поправляя ворот. — Где же спали вы?
Она молча указала пальцем на кресло у изголовья постели. Подушки были смяты, на подлокотнике лежал плед, в складках которого ещё хранилось тепло.
Я не знала, что сказать. Селин лишь поправила капюшон на своём плаще и заговорила так, будто всё уже решено:
— Я знала, что вы не удержитесь и захотите увидеть это, поэтому решила вас опередить. Если идти — то только со мной.
Она обвела нас взглядом, в котором было и строгое величие, и странная близость, добавив:
— А теперь — тише. Идемьте, чтобы нас не видели.
Мы шагали по коридорам, стараясь не шуметь. Тени факелов скользили по стенам, и казалось, что они тянутся за нами длинными когтями. Вскоре мы оказались у бокового выхода дворца, возле дверей ждала карета, обитая тёмной тканью, с занавесками, закрывающими окна. Лошади били копытами, ржали, будто и сами чувствовали напряжение этого утра.
Небо начинало светлеть — на горизонте проступала холодная полоска рассвета. Я замерла у подножки, сердце сжалось: то же самое небо, то же самое дыхание утра… Всё как в тот день, когда меня вели на площадь, когда я не знала, чего ожидать.
— Тея? — тихо позвала Селин, уже стоя у дверцы кареты. Её голос вернул меня в реальность.
Я кивнула, но шаги давались тяжело, будто я двигалась сквозь вязкую память.
Сайлас заметил мою заминку:
— Это тебе напомнило что-то, верно? — я не ответила на его вопрос. Страх и злость смешались внутри: я одновременно хотела увидеть сегодняшнее на площади, и в то же время, боялась этого.
Он подал мне руку, и я, вопреки колючим воспоминаниям, взобралась в карету.
Селин устроилась напротив нас, опустила капюшон на лицо и тихо велела кучеру трогаться. Колёса загрохотали по булыжной мостовой, уводя нас к площади, где уже собирался народ.
Карета качнулась на последних поворотах, и вскоре мы услышали гул — людские голоса, сотканные в тяжёлый, неумолчный шум.
Когда занавеска чуть дрогнула, я увидела возвышение: чёрное дерево, широкая площадка с перилами — сцена позора, она давила своим видом. Я знала, для чего она нужна…
Я почувствовала, как руки похолодели. Тело знало это место лучше, чем разум — каждая доска, каждый скрип помоста отзывался в памяти.
Селин придвинулась ближе к окну. Подняв капюшон, она пристально смотрела на помост, будто хотела высечь из него ответы, её глаза блестели в полумраке, и я поняла — она жаждала понять, что именно я пережила тогда.
Сайлас, напротив, улыбался криво, сдерживая нетерпение, его голос прозвучал глухо, но с удовлетворением:
— Наконец-то, пусть теперь он почувствует, что значит стоять выше всех — и в то же время быть ниже каждого.
Я же сидела, вцепившись в край сиденья, и не знала, выдержу ли это зрелище. Всё во мне протестовало — сердце билось так сильно, будто пыталось вырваться наружу.
Толпа загудела громче. Стук барабанов раздался над площадью, карета остановилась поодаль, так чтобы не выделяться и в то же время, чтобы все было видно.
Мы прижались к маленькому окну, и воздух внутри словно сгустился: все замерли, ожидая появление принца.