На помост первым вышел глашатай — высокий, сухой, с пергаментом в руках, его голос, натренированный эхом площадей, разнёсся над толпой:
— Сегодня, — он делал паузы, словно каждое слово весило больше, чем предыдущее, — Его Высочество явит народу истинное величие, ибо ныне монарх становится равным с народом, ныне трон и чернь дышат одним воздухом!
Толпа зашумела, кто-то свистнул, кто-то крикнул одобрительно. Барабаны грохнули снова, и глашатай воздел свиток вверх, словно крест. И тогда из-за кулис помоста вышел Ренар.
Он улыбался, улыбка была безупречной — той самой, которую чеканят годами в зеркалах дворца. Он поднял руку, приветствуя собравшихся, будто вышел на праздник, а не на собственный суд, на нём был светлый камзол, отливавший серебром, — он будто нарочно хотел выглядеть не осуждённым, а венценосным.
— О боги, — прошептала я, чувствуя, как земля под ногами будто исчезает. — Он… выглядит таким радостным.
Селин не шевелилась, лишь её пальцы на подлокотнике напряглись, Сайлас усмехнулся хрипло:
— Смотрите, он и вправду решил сыграть в праздник. Праздник собственной кары.
— Он говорил, что народ подкуплен, что его не тронут… — сказала я, не спуская глаз з помоста.
— Кто говорил? Когда? — Селин непонимающе вертела головой. — Принц Ренар говорил лично тебе, Тея? — она сказала это почти обиженно, но затем замерла, глядя на сцену. — Что происходит?!
Не успел глашатай развернуть свиток, как в воздухе что-то тяжело шлёпнуло. Первый ком земли с гнилой соломой угодил прямо в серебристый камзол, за ним — другой, и ещё. В нос ударил запах нечистот.
Толпа загула, словно зверь, сорвавшийся с цепи, кто-то захохотал, кто-то выкрикнул проклятье, а затем уже десятки рук метнули вперёд всё, что нашлось под ногами: навоз, гнильё, объедки.
Улыбка на лице Ренара треснула, как битое стекло. Он шагнул вперёд, заслоняя лицо рукой, и вдруг закричал так, что даже барабанщики сбились с ритма:
— Как вы смеете?! Вы, чернь проклятая! Я сожгу вас за это! Всех! Я казню каждого, кто поднял руку!
Глашатай побледнел и поспешно спрятал свиток, но было поздно: толпа уже не слушала, в криках смешалось всё — восторг, ненависть, жадность до зрелища.
Я почувствовала, как дыхание сбилось, и с ужасом подумала: он не выдержал… он показал им своё настоящее лицо.
Селин опустила глаза, словно стараясь спрятать внезапный блеск в них, её губы дрогнули, но она ничего не сказала. Только в её взгляде мелькнуло то, что я боялась заметить — она запомнила каждое моё слово о тайных встречах с принцем. А Сайлас тихо рассмеялся, наклоняясь ближе к окну:
— Вот оно… падение маленького высочества. Неужели кто-то думал, что его достоинство выдержит удар грязью?
— Стража! — пронзительно выкрикнул Ренар, оттирая с лица чёрные потёки. — Схватить их! Немедленно! Тащите сюда каждого, кто посмел осквернить меня!
Но ряды воинов вдоль помоста остались недвижимы, ни одного движения, ни одного щита, поднятого в его защиту. Только тяжёлые взгляды — усталые, равнодушные, словно они ждали этого момента не меньше толпы.
Ренар обернулся к ним, и его голос сорвался на визг:
— Отец платил вам, чтоб вы стояли за мной! Вы — псы, разжиревшие на его золоте! Где ваша присяга?!
Толпа загудела, будто проглотила каждое слово и выплюнула его в единый рёв. Больше не нужно было ни глашатая, ни барабанов — площадь кипела, люди двинулись вперёд, прорвав строй охраны, которая не сделала ни шага, чтобы остановить их.
— Суда! — закричал кто-то, и этот крик подхватили десятки.
— Справедливости! — рявкнули в ответ.
— Исповеди! — заревела женщина, потрясая руками в воздухе.
Толпа уже была на помосте, крики слились в гул, и Ренара, ещё мгновение назад державшегося прямо, повалили на помост. Его камзол разодрали, серебристая ткань трещала под руками, волосы натягивали в кулаках. Он бился, выкрикивая угрозы, но они тонули в реве.
Я вцепилась в край окна, сердце стучало, как молот. Казалось, сам воздух дрожал, и вот-вот рухнет всё — не только сцена, но и мир вокруг.
Сайлас смотрел жадно, почти торжественно, как на исполнение давней клятвы, а Селин — неподвижно, только губы её чуть шевелились, будто она шептала про себя слова, которых никто не должен был слышать.
— Тея… с тобой делали то же самое?..
Я не ответила, взгляд был прикован к вакханалии, творящейся на площади.
Гул толпы разрывал воздух, но вдруг сквозь крики прорезался натренированный голос — звонкий, властный: