— Порядок! — глашатай, чудом сохранивший невозмутимость, шагнул ближе к центру помоста, поднимая свиток как знамя. — Народ! Не губите ритуал! Пусть исполнится священная традиция!
Толпа ревела, но постепенно шум начал спадать, словно сама древняя традиция накрыла площадь своей тенью. Люди отступили на шаг, и в этом хаотическом море образовалось подобие круга.
Глашатай продолжал, голос его звенел, как колокол:
— Его Высочество должен облачиться в вериги справедливости и пройти к храму. Таков обычай! Таков путь каждого наследника, что дерзнул именоваться будущим монархом!
Из-за спин стражников вынесли железные вериги — тяжёлые, чёрные, грубо выкованные, их возложили к ногам Ренара, тот ещё вырывался из рук народа, одежда свисала клочьями, волосы прилипли к вискам.
— Я… я не стану! — захрипел он, но его слова утонули в гуле. Люди, словно одним движением, повалили его на колени перед цепями.
— Вериги! Вериги! — пошёл новый клич, и сотни голосов слились в ритмичный, давящий хор.
Я видела, как Ренара вынудили опустить руки в кольца, и тяжёлое железо замкнулось на его запястьях, он вздрогнул от их холода, от позора, от того, что власть, которой он кичился, вдруг оказалась всего лишь иллюзией.
Сайлас сжал кулаки, и его шёпот, полный удовлетворения, был слышен только нам:
— Вот и твоя корона, Ренар, железная.
Селин же не сводила глаз, её лицо оставалось бледным, но в глубине её взгляда мелькнула искра — то ли страха, то ли жадного любопытства.
Когда вериги сомкнулись, вынесли ещё один символ традиции — тяжёлую железную корону. В ней торчали грубые шипы, и, когда её опустили на голову Ренара, он взвыл от боли: острые края врезались в кожу. Толпа взревела от удовлетворения, и барабаны ударили снова — уже как приговор.
— Встань! — крикнули ему, и десятки рук дёрнули его за вериги. Ренара поставили на ноги, но походка его была жалкой: он спотыкался, шатался, цеплялся пальцами за воздух, будто ребёнок, которого силой тащат куда-то, куда он не хочет.
— Пусти! Я… я ваш господин! — лепетал он, глотая воздух. — Вы ещё пожалеете! Отец… отец не допустит!
Но слова звучали уже не угрозами, а беспомощным плачем, смешным и жалким. Толпа толкала его, кто-то бил по спине, кто-то хватал за плечи, и величие, ещё недавно сиявшее в его улыбке, осыпалось с него, как пыль с порванного камзола.
— К храму! — прокатился над площадью гул. — К исповеди!
Шествие двинулось по улицам, и поток народа закружил Ренара, таща вперёд, как щепку в бурном течении.
Я не могла оторвать взгляда от этого зрелища, в каждом его движении, в каждом рывке цепей я видела себя — ту, что шла к своей участи, окружённая криками, смехом, ненавистью. Моё дыхание сбилось, руки дрожали.
— Кучер, объезжай, — тихо велела Селин. — Нам нужно быть у храма раньше них.
Она сидела прямо, но пальцы её заметно дрожали на подлокотнике.
Колёса кареты вновь загрохотали, унося нас в переулки, за окнами мелькали каменные стены, гул толпы катился позади, но догонял нас, словно сама стихия.
— Ты заметила? — негромко сказал Сайлас, и его голос был удивительно спокойным. — Он больше не принц, теперь он — мальчишка, которого ведут раскаиваться, наказывать…
Карета остановилась у бокового входа храма, здесь было тише — только колокольня звенела глухим металлом, и ветер трепал флаги, развешанные по стенам. Толпа гудела ещё вдалеке, её рев напоминал грохот приближающейся бури.
Мы втроём замерли, не спеша выглядывать из маленького окна.
Я сжала ладони и вдруг поняла, что всё это значит. Ренар мог купить себе блеск камзолов, преданность глашатаев и стражников, но не любовь народа. Золото оказалось бессильным — оно не остановило ни грязь, летящую в его лицо, ни крики, требующие суда. В этом мире было нечто сильнее, чем власть монеты.
Сайлас сидел рядом, и в его глазах отражался тот самый шум площади, будто он уже пил его, как долгожданную влагу.
— Видишь? — прошептал он, почти радостно. — Справедливость есть, она жива, она дышит в этих криках. И я… я тоже могу быть её частью.
Он сжал кулак, и я почувствовала, как эта сила буквально гудит в его крови. Селин молчала дольше всех, её лицо скрывал капюшон, но плечи выдали, что она дрожит.
— Я всё это время… думала, что принц — сияющий рыцарь, — наконец заговорила она, почти шёпотом. — Но Тея… это ведь ты прошла через то, что сегодня происходит с ним? Ты, а не я.
Я кивнула, и в её голосе зазвучала странная горечь: