— Нет, не смей! — рванулся принц, но удерживавшие его руки сомкнулись крепче. Его крик сорвался в хрип, глаза метались, и в этом взгляде было то самое отчаянное, детское «пощадите», от которого толпа только яростнее жаждала крови.
Кузнец выхватил из-за пояса плоский инструмент, коротко взглянул на священника — тот кивнул. И в следующее мгновение раздался влажный, рвущий уши звук.
Ренар взвыл, крик прорезал площадь, пронзительный, не королевский, а человеческий — живой и полный боли. Из рук кузнеца на землю упал первый ноготь.
Толпа взревела.
Я смотрела, не отводя взгляда, и моё сердце странно гулко билось в такт с криком Ренара.
Ренар больше не кричал — он захлёбывался собственными слезами, его лицо стало мокрым, перекошенным, и от бывшей дерзости не осталось и следа.
— Пощадите… я… я дам вам золото… дам еду… — его голос срывался, становился выше, совсем детским. — Всё, что захотите… только… только не надо…
Селин закрыла уши ладонями.
— Уезжайте отсюда! — почти закричала она, обернувшись ко мне и Сайласу. — Я не могу больше это видеть! Это… это неправильно!
Но мы её не услышали.
Сайлас чуть подался вперёд, глаза его блестели — словно в этой жестокости он находил долгожданное торжество справедливости. Он пил эту боль глазами, будто наконец насытился зрелищем, которого ждал годами.
Я рядом с ним ощущала странное оцепенение. Мир вокруг будто растворился, остались только толпа, ревущий гул голосов и Ренар — принц в железной короне, мальчишка без власти. Я вспомнила свои собственные слёзы на площади, ту самую боль унижения, и в груди стало гулко, тесно.
Кузнец снова перехватил руку принца. Толпа стихла, будто затаила дыхание, ожидая следующего удара судьбы.
И в следующее мгновение — рваный звук, ещё пронзительнее, чем первый.
Ренар завизжал, словно зверёк, загнанный в угол. Его ноги подкосились, но его снова подняли, удержали, не давая упасть. Второй ноготь упал на камни, и люди взревели, подхватывая крик победным хором:
— Справедливость! Справедливость!
Селин прижалась лбом к коленям, всхлипывая, а рядом с ней мы сидели словно в трансе — заворожённые этой смесью ужаса и расплаты, неспособные отвести глаз.
Толпа ревела, оглушая, сотрясая каменные стены храма. Сайлас сидел неподвижно, но его губы чуть дрогнули, будто он говорил сам с собой, не замечая остальных:
— Мне нужен этот ноготь…
Я вздрогнула, словно от ледяной воды, мне показалось, что он произнёс это не голосом живого человека, а эхом из какой-то глубокой трещины внутри себя.
Селин рывком подняла голову — и в её глазах был ужас, не меньше, чем у принца на площади.
— Езжай! — закричала она кучеру, сорвав голос. — В замок! Сейчас же!
Карета дёрнулась, колёса заскрежетали по мостовой. Толпа и храм начали отдаляться, но крики ещё звенели в воздухе.
Я не двинулась с места, руки безвольно лежали на коленях. Оцепенение держало меня, словно железные обручи, я не могла оторвать взгляд от темноты за окном, где мелькали всполохи факелов.
И вдруг — резкий, пронзительный вопль, от которого все встрепенулись. Вопль такой, что сердце рванулось из груди. Это был не крик человека, а животный вой.
Мы все поняли без слов: это был третий ноготь.
Карета неслась прочь, а внутри неё висела тишина — тяжёлая, невыносимая. У каждого теперь был свой крест, и ни один из нас не собирался его отпускать.
Глава 10. Трофеи боли
Мы вернулись в замок, будто в нём могло быть хоть какое-то спасение.
Карета въехала в боковые ворота, тёмные створки захлопнулись за нашими спинами — и лишь тогда шум площади окончательно остался позади.
Внутри было непривычно тихо. Слуги не задавали вопросов, только склоняли головы и спешили прочь, будто сами хотели забыть, какой сегодня день.
Селин шагала быстро, лицо её всё ещё хранило ту бледность, что проступила, когда она приказала кучеру ехать прочь. Она не смотрела ни на меня, ни на Сайласа.
А Сайлас исчез, никто не заметил, в какой именно момент. Он был с нами в карете, а у дверей замка — уже нет, и эта пустота рядом тревожила сильнее, чем тишина.
Мы с Селин поднялись по лестницам, но ещё до того, как добрались до её покоев, услышали возню в коридорах. Гул голосов, торопливые шаги.
— Его привезли, — прошептала Селин.