Я сжала губы так крепко, что они побелели. Селин ободряюще улыбнулась:
— Не бойся, Тея, я помогу тебе. Мы справимся.
А я думала о том, что чернила пахнут железом, словно кровь. И чем может обернуться то, что я не справлюсь?
***
Следующим уроком была музыка. Мои пальцы перестали слушаться ещё после каллиграфии, а тут — новое испытание.
Учитель музыки, сухощавый мужчина с длинными волосами, поморщился, глядя, как мои мозолистые руки неловко елозят по клавишам клавесина. Но хотя бы он не называл меня «тенью».
Мы сидели в светлом танцевальном зале, звуки музыки отскакивали от стен, будто сами насмехались надо мной.
— Девочка, пожалуйста, с инструментом нужно обращаться осторожно. Ты же не отбиваешь бельё камнем в реке… — учитель нервно растирал виски, будто моя игра причиняла ему физическую боль.
Селин терпеливо объясняла мне, что такое ноты, как составлять аккорды. Мы садились за клавесин по очереди, играя одни и те же простые упражнения. У принцессы звуки были чистыми и звонкими, словно она играла солнечным светом, у меня же клавиши отзывались хриплым жалобным звоном, будто где-то скулит собака.
В конце концов учитель раздражённо захлопнул ноты и удалился из зала размашистой походкой. Дверь громко хлопнула за ним.
Я замерла, сердце ухнуло вниз. Я ждала наказания, окрика, чего угодно. Принцесса же сидела совершенно спокойно и даже немного развеселилась.
— Это ничего, он всегда такой, — сказала она, перебирая клавиши и извлекая мягкую, певучую мелодию. — Франс любит только музыку, а людей терпит постольку‑поскольку.
Мне стало неловко, будто я оскорбила не учителя, а сам инструмент.
— У меня совсем не получается?.. — я опустила глаза в пол, чувствуя, как уши горят от стыда.
Селин взглянула на меня с улыбкой, в которой было и утешение, и что‑то стальное:
— Получится, не волнуйся, у тебя нет другого выбора.
Слова были сказаны легко, почти ласково, но они звенели холодом. Не как угроза — как простая истина, с которой нельзя спорить.
— Что это значит?.. — спросила я, но Селин уже снова играла — плавно, уверенно, будто музыка текла прямо из её пальцев.
Я слушала и думала: если она так спокойно говорит о вещах, от которых мне страшно… что же будет дальше?
***
Слуги проводили нас в комнату, где мы завтракали. Насколько я поняла, это была личная обеденная принцессы — маленький зал с низким столом и окнами, выходящими в сад. На столе стоял лёгкий полдник: золотистые груши, виноград, тонкие ломтики сыра, маленькие пирожные, которые пахли розовой водой.
Селин уселась на высокий стул, болтая ногами, как обычная девочка, и поманила меня рукой:
— Садись рядом, здесь никто не будет делать тебе замечаний.
Я села, осторожно дотрагиваясь до спинки стула, будто он мог рассыпаться от одного прикосновения. Эсса бесшумно наполнила чашу водой и поставила передо мной.
— Ты хорошо справилась, — сказала Селин, выбирая себе виноградную гроздь. — Даже Франс не сумел тебя напугать.
Я покосилась на неё:
— Но у меня всё выходит ужасно…
— И что? — принцесса пожала плечами. — Мне тоже было трудно в первый раз, но если я могу — значит, и ты сможешь. Ты должна.
В её голосе не было ни капли сомнения — ни в себе, ни во мне. Я взяла кусочек груши и почувствовала, как сладкий сок растёкся по языку. Странно — никогда не пробовала ничего настолько сладкого.
Селин смотрела на меня внимательно, будто изучала, как я ем, потом вдруг рассмеялась:
— Ты ешь, как будто всё это тебе снится. Привыкай, Тея, это теперь твоя жизнь.