Его слова кольнули, потому что внутри я думала о том же самом, но почему-то мне стало тяжело от этой уверенности — будто мир в очередной раз доказывал, что перемены невозможны.
Сайлас вдруг остановился, оглянулся, убедившись, что коридор пуст, его глаза блеснули странным светом — торжественным и опасным.
— Хочешь знать, зачем я уходил тогда, когда мы вернулись в замок?
Он сунул руку в карман потертой куртки и достал что-то маленькое, зажатое в платке, развернул ткань — и в тусклом свете коридорных факелов я увидела то, от чего дыхание перехватило.
Кусочек человеческой плоти. Ноготь, обломанный, неровный, с тёмной запёкшейся кровью.
— Я нашёл его, — сказал он почти благоговейно. — В грязи, на площади, он теперь у меня.
Он держал находку так, будто это был драгоценный камень, трофей, ради которого стоило рискнуть. В его лице было ликование — странное, тёмное, от которого у меня по коже побежали мурашки.
Я сжала ладони, чтобы скрыть дрожь, что-то внутри меня воспротивилось — это было слишком. Слишком страшно, слишком близко к безумию. Я вспомнила, как когда-то сама стояла перед толпой, принимая боль, и меня прошиб холод: неужели и я теперь часть этого круга, где чужая мука становится святыней?
Но я ничего не сказала, только кивнула, будто понимая, а сама отвела глаза, чтобы не видеть этот мрачный трофей.
— Что ты будешь с ним делать? — спросила я неуверенно.
Сайлас сжал находку в кулаке и поднял глаза на меня.
— Что делать? Ничего, просто хранить. Это — доказательство, что они тоже могут падать, что такая же кровь течёт и у них.
Он чуть наклонился ко мне, и голос его стал почти шёпотом:
— Пусть это крошка, обломок, но для меня он дороже любого золота, потому что он напоминает: они не боги. Принцы, короли, вельможи — у них есть плоть, которую можно разорвать, ногти, которые ломаются, и я держу в руках символ того, что справедливость может коснуться даже их.
В его глазах блеснул фанатичный огонь, от которого у меня пересохло во рту.
— Мне говорили, что я должен терпеть, что страдания — это моя судьба, как сына изменника, — продолжил он, стиснув зубы. — Но нет, этот кусочек — доказательство: боль не только для меня, она для всех.
Он снова завернул находку в платок, осторожно, будто укладывал ребёнка спать, и спрятал в карман.
Я не могла понять, хочу ли я бежать от него или тянуться ближе, его безумие пугало, но и завораживало. Он был человеком, которому сломали жизнь, но он ухитрялся воздвигнуть из обломков не руины, а крепость.
Я смотрела на него, и где-то внутри холодным клубком сворачивался страх. Это было безумие, в самом чистом виде. Кто ещё станет беречь кусок чужого тела, как святыню? Кто будет прижимать к сердцу доказательство чужой боли?
Но вместе с этим страхом во мне рождалось странное, почти болезненное уважение. Сайлас жил на краю — там, где другие давно бы сорвались в пропасть. Его сила не была спокойной или светлой, она была мрачной, как огонь, пожирающий всё вокруг. И всё же он выдерживал: каждый день, каждый удар. Он превращал свою боль в оружие, в броню, в память. А что заставляет меня быть сильной?
Я неосознанно сжала подвеску на шее в кулаке, чувствуя под пальцами холод фальшивого камня. Он был дешевым, пустым, как издевка. Ренар когда-то вложил в него насмешку, подарив мне вещь, которая должна была напоминать о моём месте — там, внизу. О том, что у меня нет права ни на роскошь, ни на гордость.
И всё же я не сняла его. Ни разу.
Иногда мне казалось, что этот камень — клеймо, метка моей уязвимости, но чаще — напоминание. Я смотрела на него и думала: да, пусть это фальшь, пусть это подделка, но если я продолжаю носить его, значит, я сильнее его насмешки. Значит, я беру чужую жестокость и превращаю её в свою силу, как Сайлас превращает боль в броню.
Подвеска стала чем-то большим, чем просто осколок унижения. Она была символом того, что я умею хранить свои раны, не пряча их, а позволяя им напоминать: я жива, я выдержала. И если однажды я всё же сорвусь, то хотя бы буду знать — я дошла до предела сама, не позволив другим забрать у меня последнее.
Тогда эта мысль придавала мне сил, но даже закалённый метал способен сломаться.
Дверь покоев тихо скрипнула, и в коридор вышла Селин.
Она была иной — будто осветлённой изнутри. Щёки тронули румянец, в глазах горел тот самый свет, который я помнила ещё в Морвейне, когда она мечтала о рыцарях и свадьбе.
— Он изменился, — прошептала она, словно боялась спугнуть чудо. — Я видела это, он больше не тот, в его глазах нет гордыни, только благодарность. Столько боли он вынес… Это знак, Тея, знак, что в нём есть добро.