Я помню, как сердце сжалось — и впервые вместо страха пришла надежда.
Может быть, судьба всё же не так жестока? Может, я смогу любить его? Может, это прекрасное стечение обстоятельств, что союз двух стран скрепится не только кровью, но и счастьем?
Я носила этот портрет с собой. Смотрела на него, засыпая. Влюбилась в образ, в мечту, в мальчика из краски и холста.
Я построила вокруг него свою надежду, свой спасительный мираж. Но в Эларии мираж рухнул. Красивый мальчик оказался настоящим чудовищем, его улыбка была жестокой, глаза — холодными.
Я видела, как легко он причиняет боль, как в его жестах есть власть, но нет ни капли милосердия. Я хотела убедить себя, что это только маска, что внутри он другой, что когда-нибудь я увижу того ангела с портрета, но чем больше я смотрела — тем яснее понимала: ангела не существует, есть только принц, от которого дрожит не сердце, а руки.
И затем я начала мечтать о чуде. Может, Ренар изменится и в его сердце найдётся место для нежности? Я вспоминала его письма — такие вежливые, облечённые в слова, которые хотелось принять за заботу, и почти верила.
Но я помнила его глаза в тот день. Помнила крики на площади, кровь Сайласа в подземелье и холодную усмешку принца.
Я хотела верить, что Элария — страна чудес, в которой ждёт светлое будущее, но чем больше я узнавала её принца, тем сильнее понимала: там меня ждёт не сказка, а клетка.
Я не рассказывала этого Тее, не могла. Она и так несла мою боль на своих плечах, словно это её собственная ноша. Если бы я поделилась, если бы выложила ей всю правду — я бы раздавила её. Поэтому я молчала, с улыбкой слушала её утешения, позволяла себе мечтать рядом с ней, но всегда — только наполовину.
И вот теперь, лёжа в нашей постели, сжимая в руках край одеяла, я понимала: детство закончилось не в тот день на площади. Оно закончилось сегодня.
— Не говори никому, — я умоляла, цепляясь за её ладонь, словно за спасение. — Обещай, Тея. Обещай!
Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, сонными, всё ещё детскими, и, наверное, не понимала, чего я так боюсь. Для неё кровь была просто кровью, случайностью, моментом, который можно разделить.
Для меня — печатью, которую нельзя сорвать.
— Хорошо, — наконец шепнула она, кивая. — Я обещаю.
И тогда мы встали, босые, дрожащие, среди ночи. Я сжимала окровавленную сорочку, а Тея — простыню, стараясь держать подальше от света свечи. Мы крались по коридорам, словно воры, чтобы добраться до колодца во дворе.
Холодная вода кусала руки, ткань упрямо не хотела становиться чистой. Я тёрла до боли в пальцах, пока кожа не стала красной, и всё повторяла про себя: никто не узнает, никто не узнает…
Тея пыталась улыбаться, как всегда, когда я была на грани. Она брызгала водой на меня, шептала шутки, но я не могла смеяться.
Её лёгкость только сильнее подчеркивала мою тяжесть.
— Ты же понимаешь, — вырвалось у меня, — что, если они узнают… всё изменится.
Она нахмурилась.
— Разве это плохо? Ты же взрослеешь, это естественно.
Естественно... Я едва не рассмеялась сквозь слёзы.
Она не понимала, просто не могла понять.
Когда мы вернулись в комнату, простыня и сорочка были ещё влажными, но пятна почти исчезли. Я упала в постель и вцепилась в руку Теи, будто если отпущу — исчезну сама.
— Не отпускай меня, — прошептала я.
— Никогда, — ответила она так уверенно, что на миг я почти поверила.
Но внутри я знала: ничьи руки не удержат меня от того пути, на который меня уже обрекли.
***
Утро оказалось пыткой. Тело будто стало чужим: живот ныл, грудь тянуло, и каждая складка одежды раздражала, словно жёсткая шероховатая ткань. Я стояла перед зеркалом, пока служанка привычно стягивала мою талию в корсет.
Я взглянула на отражение — и оно испугало меня.
Вчера я всё ещё видела девочку. Сегодня — из отражения смотрел кто-то другой. Линии тела смягчились, бедра обозначились, ключицы уже не так резко торчали, как прежде, грудь чуть заметнее приподнимала ткань сорочки. Я менялась. Я менялась уже давно, но почему-то заметила это только сейчас.
— Потерпите, ваше высочество, — сказала служанка, натягивая шнуры, и я стиснула зубы, чувствуя, как ребра сжимаются.
Я украдкой бросила взгляд на Тею. Она стояла рядом, пока ей примеряли новое платье, и я впервые так ясно увидела её — не подругу, не ребёнка, а юную девушку. Её формы были мягче, круглее, ткань облегала бёдра так, как мои ещё не могла. Корсаж натягивался на её груди, и портниха каждый раз брала чуть больше ткани, чем для меня.