Мать сидела у окна, в её руках поблёскивала тонкая вышивка, которую она едва касалась, словно играя с ней, а не работая. Её взгляд был так же бесстрастен, как всегда.
— Ты снова пришла, — произнесла она без тени улыбки.
Я опустилась в реверансе, как требовалось, и замерла, ожидая вопросов, но сегодня они начались иначе.
— У тебя ещё не началась кровь? — голос её прозвучал спокойно, почти равнодушно, но слова будто разрезали воздух. — Мне исполнилось одиннадцать, когда началась.
Я застыла. Ответ застрял в горле, и я не знала, что сказать.
— Нет, матушка, ещё нет… — я едва выдавила из себя эту ложь, стараясь звучать буднично.
Она медленно отложила вышивку.
— Ты недостаточно стараешься, Селин. Ты должна быть усерднее, твоё тело — не игрушка. Если ты не будешь дисциплинирована, не будешь работать над собой, ты подведёшь не только меня, но и всё королевство.
Я кивнула, чувствуя, как щёки наливаются жаром.
Королева поднялась. В её движениях не было спешки, но я чувствовала в них силу.
— Принц Ренар… — Она произнесла это имя так, будто проверяла, как оно звучит в воздухе. — В Эларии интересуются твоим здоровьем, они ждут, когда ты станешь способной подарить наследника, но пока складывается впечатление, что им подсунули… — она задержала взгляд на мне, и я впервые увидела в её глазах не холод, а жёсткую насмешку. — Бракованный товар.
Я задохнулась, будто эти слова ударили в грудь.
— Ты не имеешь права меня разочаровать, — её голос сорвался, впервые в нём появилась ярость. — Не смей!
Я отступила на шаг, но не осмелилась поднять глаза.
Тишина, долгая и тяжёлая. Потом она снова села, взяла в руки вышивку, будто ничего не произошло.
— Ступай, — сказала спокойно, словно и не было ни упрёков, ни крика. — Нет сил на тебя смотреть.
Я низко поклонилась и вышла, чувствуя, как ноги дрожат под платьем. Дверь закрылась за моей спиной, но слова «бракованный товар» ещё долго звенели в ушах.
Я вернулась в покои, где Тея уже сидела за столом. Перед ней дымился кувшин с молоком и тарелка с медовыми лепёшками. Она улыбнулась, увидев меня, и потянулась разделить завтрак, но у меня внутри всё сжалось. От одного запаха еды меня затошнило.
— Ты опоздала, — сказала она мягко, — я уж думала, что ты опять задержалась у учителей.
Я присела рядом и попробовала взять кусочек лепёшки, но пальцы дрожали, и есть совсем не хотелось. Слова матери, тяжёлые, как камни, всё ещё гремели у меня в голове.
«Бракованный товар».
— Селин? — Тея нахмурилась, вглядываясь в моё лицо. — С тобой что-то не так, ты бледная…
Я улыбнулась как могла.
— Просто плохо спала, — ответила тихо. — Сама понимаешь…
Она кивнула и больше не стала спрашивать, положила мне на тарелку кусочек лепёшки, как будто от еды я обязательно почувствую себя лучше, а я смотрела на неё и думала: как же легко было бы рассказать всё прямо сейчас. Сказать, что мать видит во мне не дочь, а товар, что меня боятся признать недостаточно хорошей даже для сделки, которая уже решена, что во мне ищут изъян, как в лошади на продажу, и что из-за этого я сама перестаю чувствовать себя человеком…
Я хотела выложить это всё ей в ладони, пусть бы она тоже понесла часть этого груза, но я знала — Тея и так несёт слишком много. Она покрывает меня, помогает скрывать тайну моей начавшейся крови, рискует, когда молчит заодно со мной.
Если я скажу ещё и это — я раздавлю её, поэтому я только кивнула и сделала вид, что откусываю кусочек.
— Всё хорошо, — прошептала я. — Просто устала.
Но внутри я чувствовала: всё совсем не хорошо.
Слуги отнесли тарелки, и коридор опять наполнился привычным шумом — шаги, приглушённые голоса, где-то далёкий звон посуды. Тея осталась сидеть напротив меня, глаза её были серьёзны.
— Селин, — сказала она тихо, — я вижу, что тебе плохо, не пытайся притворяться.
Я отняла руку от лепёшки и долго смотрела на её лицо. В нём не было ни насмешки, ни любопытства — только забота, и из-за этой простой заботы мне стало ещё хуже. Я не могла рассказать ей всего, но высказать хоть часть — не удержать внутри — казалось сейчас единственным возможным вариантом.
— Мы порвали одну из простыней, — выдавила я наконец. — На тряпочки.
Её лицо изменилось лишь на миг — напряжение, потом понимание.
— И? — шепотом.
— Рано или поздно кто-то заметит, — продолжила я. — Служанки меняют бельё, они смотрят так внимательно… А если кто-то донесет королеве? Или кто-то из тех, кто убирает? Мы не можем просто выбросить окровавленные тряпки в грязное белье и забыть.