Тея подняла бровь, её голос стал жёстче:
— Мы не можем хранить это в сундуках, Селин, нам нужно их сжечь.
Я хотела возразить — что огонь привлечет внимание, что это опасно, что возле плиты всегда кто-то есть — но сама мысль о пламени выглядела теперь как освобождение.
— Ночью? — спросила Тея. — Когда все спят?
— Ночью, — подтвердила я. — На кухне, там всегда есть очаг. Мы проберёмся тихо, положим тряпки в огонь и убежим.
Она кивнула, и в её глазах мелькнул тот лукавый огонёк, который всегда появлялся перед нашими небольшими детскими проказами, но теперь он не был детским: в нём ощущалась решимость.
— Хорошо, сегодня вечером, — сказала Тея и взяла мою руку. — Я с тобой.
***
День полз медленно. Мне хотелось прикрыться одеялом и не выходить из комнаты, но каждое движение вызывало боль: живот тянул, грудь ныла. Мать ждала завтра отчёта, уроки продолжались, но в голове маячила мысль о ночи. Ночь как экзамен, ночь, где мы сами решим, кем хотим быть — детьми, зависимыми от воли других, или теми, кто умеет прятать раны и не давать им выдать наши страхи.
Вечером, когда во дворце стихли разговоры и по коридорам пронёсся тот едва уловимый шёпот — «спать», — мы встали. Тея наклонилась, проверила, не видна ли кровь на нательной сорочке, затем сложила в маленькую связку — то, что должно было выглядеть как платки для лица — и передала мне. Я прижала их к груди, они пахли кровью и теплом от моего тела, как будто имели право на жизнь.
Мы спустились по лестнице для слуг. Тени растянулись длинными языками по камню, и в каждом звуке коридора мне слышалось возможное раскрытие нашего присутствия: шаг стражника, храп у дверей, скрип петли. Тея тянула меня за руку так, будто боялась отпустить — и я не сопротивлялась. Это было нелепо и одновременно правильно: держаться вместе, когда весь мир хочет вас разорвать.
Кухня была ещё тёплая от дневного напряжения: на стойках лежали чаши, мешки с мукой, в воздухе бродил шампиньонный запах. Очаг горел, кипятя огромные кастрюли. Никакой прислуги, все, по всей видимости, уже спали. Мы подошли тихо, как две тени.
Я развернула сверток и сгребла тряпки в охапку, осторожно приблизившись к пламени. Тея осторожно отвела меня от огня.
— Может лучше я? Чтобы ты не обожглась.
Я помедлила, но всё же отдала ей свёрток. Она одним махом ловко бросила все в огонь. Пламя заерзало и послушно взяло то, что ему дали, в тот миг всё вокруг как бы вспыхнуло вместе с тканью: мои страхи, стыд, презрение матери, все её слова «бракованный товар», — и вдруг это начало сгорать, превращаться в дым и угли. Я почувствовала, как в груди остыло что-то щемящее и тянущее, и впервые за этот день испытала слабую, почти виноватую легкость.
Мы стояли и смотрели, как огонь прихлёбывает края, как ткань сморщивается и горит. В пламени мерцали тени наших лиц; Тея была рядом, и её профиль казался мне хрупким и твёрдым одновременно. В этот момент я поняла: мы совершили маленький бунт и теперь уже не могли быть прежними. Тот факт, что мы сожгли не только ткань, но и свидетельство чужого надзора, связал нас крепче любой клятвы.
— Ну вот и все, — прошептала Тея.
Мы молча вытерли руки, поворошили пепел кочергой, чтобы он смешался с прочим и пробрались обратно по лестнице, чувствуя, как душа дворца всё ещё спит, не зная, что две девочки едва не нарушили его покой ради сохранения тайны.
В постели я лежала и прислушивалась к своему дыханию. Рядом Тея сопела ровно, как дитя. Где-то глубоко во мне горел ещё маленький уголёк — не тот, что сжигал тряпки, а тот, что согревал решимость. Я впервые ощутила себя взрослее; не потому, что знала ответы, а потому что умела предотвращать вопросы.
Когда-то они узнают обо всем, но не сегодня. Сегодня я принадлежу себе…
Глава 12. Запретное чтение
Сон накрыл меня вязкой пеленой, как густой мёд, и я погрузилась в него без сопротивления.
Я стояла посреди зала, стены которого сияли золотом, а сквозь высокие окна падал мягкий свет. Музыка звучала где-то вдалеке — нежная, словно для меня одной.
И вдруг появился он. Принц Ренар, не тот, которого я знала в Эларии, а другой — тот, каким я хранила его в памяти по портрету: светлый, с почти ангельской внешностью. Его улыбка была мягкой, глаза — ясными. Он подошёл ко мне, присел в поклоне, взял мою руку так бережно, будто она была драгоценностью.
— Селин, — сказал он тихо, и от звука моего имени в его устах сердце затрепетало.