— Может стоит поискать книги, — произнесла она невинным тоном, но с такой искоркой, что я улыбнулась.
— Книги?
— Ну… о любви. Там наверняка есть описания твоих «странных чувств», — она сделала паузу и добавила ещё тише: — Или хотя бы что-то, что даст подсказку.
Мы переглянулись, и в этом взгляде было что-то новое — тайное согласие, как будто обе мы знали: после уроков мы непременно окажемся в библиотеке, роясь на самых верхних полках в поисках запретных страниц.
Нас раньше не интересовали такие книги. Любовь, брак — всё это было похоже на сказку, в которой все закончится счастливо, но никто из нас не знал, что будет между началом и этим счастливым концом.
***
Библиотека всегда казалась мне священным местом — здесь говорили шёпотом, здесь пахло старой бумагой и пылью, и казалось, что стены пропитаны тяжестью знаний. Мы приходили сюда, чтобы искать летописи или учебники, и никогда — ответы на щекотливые вопросы.
Тея шла первой, свет её свечи дрожал на высоких полках.
— Ну и где искать что-то такое? — шепнула она, и от её улыбки мне стало ещё жарче.
Мы двигались вдоль стеллажей, перебирая том за томом. Книги о травах, географии, истории… всё казалось слишком серьёзным.
— О! — вдруг воскликнула Тея, и я испуганно зашикала на неё. Но она только усмехнулась и приподняла тяжёлый фолиант. — «Наставление для хирургов». Слушай! — она распахнула страницы и прочла вслух: — «При сильном кровоизлиянии следует приложить пиявок к внутренней поверхности бедра».
Мы обе прыснули от смеха, и смех прозвучал в пустоте слишком громко, будто кто-то чужой мог нас услышать.
— Великолепный совет, — пробормотала я, сдерживая хихиканье.
Дальше нам попадались хроники рыцарских походов, где один «доблестный межевой рыцарь» слишком часто попадал в описания чужих жён. Тея нарочито выразительно зачитывала эти места, и я снова смеялась, но уже с ощущением, что мы с ней совершаем что-то запретное — как дети, нашедшие ключ от сундука взрослых тайн.
И вдруг мой взгляд зацепился за тонкую, почти неприметную книжицу в тёмном переплёте. Я вытащила её и раскрыла наугад.
— Это стихи, — сказала я и прочла вслух:
«Она идёт — и воздух дрожит,
все розы бледнеют у ног её…»
Слова были наивны, но в них горело что-то, что отзывалось во мне. Я почувствовала, как Тея наклонилась ближе, её плечо коснулось моего, и от этого книга в руках дрогнула.
Мы перелистывали страницы, пока не наткнулись на другую книгу — куда более откровенную. В ней не было намёков или поэтических образов, всё было названо прямо: поцелуи, прикосновения, тела.
Тея замолчала, краснея и прикусывая губу. Я тоже онемела, но не от стыда, а от какого-то нового, странного жара, который пробегал по коже.
— Может… возьмём её с собой? — прошептала я, будто предлагала украсть королевскую корону.
Тея кивнула, и мы, прижимая к себе запретную книгу, почти бегом покинули библиотеку, сдерживая и смех, и смущение, и то волнующее чувство, что сегодня мы узнали о себе что-то новое.
Мы заперли дверь, опустили тяжёлые занавеси, и только свеча между нами отбрасывала колеблющиеся тени на стены. Книга лежала на коленях у Теи, и она, торжественно выдохнув, раскрыла её.
— «О брачном единении, угодном Всевышнему», — прочитала она заголовок и уже скривилась. — Звучит подозрительно.
Я подтянула колени к груди и приготовилась слушать.
— «И когда муж приближается к жене своей, да будет он движим не похотью, но стремлением исполнить заповедь плодиться и размножаться».
Я зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться.
— Ну, романтика так и сочится, — прошептала я, и Тея фыркнула.
Она перелистнула страницу.
— «И да не будет жена сопротивляться ему, но смиренно склонится подле, ибо и её плоть взыщет своего, как восходит прилив вслед за луною».
Теперь мы обе прыснули в голос, забыв про осторожность.
— «Склонится подле»! — выдохнула я, давясь смехом. — Это же хуже, чем наши уроки истории!
— Тсс, дальше ещё лучше, — Тея склонилась над страницей и нарочито серьёзным голосом продолжила: — «Когда мужеское семя, подобно живому огню, изливается в утробу, тогда начинается великое таинство зачатия. И да хранит Всевышний от излишеств и непотребства, ибо чрезмерные ласки растлевают душу».
Я уже не могла остановиться, смеясь так, что глаза заслезились.