— «Чрезмерные ласки растлевают душу»! — повторила я сквозь смешок. — Вот бы сказать это придворным дамам на балу.
Тея улыбалась, но я заметила, как её уши порозовели.
— А ведь… если подумать… — она медленно повертела книгу. — Всё это звучит нелепо, но… любопытно.
Я тоже почувствовала, как смех сменяется странным, греющим изнутри смущением. Мы переглянулись и вдруг замолчали. Тишина между нами была гуще, чем все эти высокопарные слова.
Тея листала дальше, и страницы под её пальцами потрескивали сухой кожей переплёта. Она хмыкнула:
— «И ещё вразумление: да не позволит муж жене своей касаться себя чрезмерно, ибо чрез то возгорается похоть, подобная дьявольскому пламени».
Я моргнула.
— Подожди… — протянула я. — «Касаться себя»?..
Тея медленно повела пальцем по строчкам и продолжила читать вслух, на этот раз тише, будто сама боялась услышать эти слова:
— «Да не будут супруги искать иных утех, кроме тех, что даны для зачатия. Ибо если муж осмелится целовать жену ниже лица, или если жена позволит себе ласкать мужа руками, или если они вкусят долгие объятия без намерения зачать — это всё равно что пригласить самого искусителя в ложницу».
На последнем слове я не выдержала и прикрыла рот ладонью, сдерживая нервный смешок.
— «Целовать ниже лица»!.. — выдохнула я. — Они же сами всё во всех подробностях описывают!
— Да уж, — Тея прищурилась, явно борясь со смехом. — Если это и предостережение, то оно звучит как пособие.
Она прочитала ещё:
— «Сладострастные ласки, кои иные дерзают творить — когда муж пребывает между грудей жены, или когда супруги долгое время вкушают поцелуи, не совокупляясь… — суть мерзость».
Мы переглянулись. Моё сердце заколотилось сильнее — и от смущения, и от какой-то горячей искры, пробежавшей внутри.
— Они называют это мерзостью… — прошептала я. — Но ведь… это звучит…
— …как нечто, что можно хотя бы представить, — закончила за меня Тея и тут же покраснела.
Мы обе замолкли. Тишина повисла между нами, наполненная не смехом, а чем-то иным. Я слышала только треск свечи и своё дыхание, учащённое и нервное.
Тея захлопнула книгу, словно отрезая опасные слова.
— Мы… наверное, слишком увлеклись, — сказала она, зардевшись, но голос её дрогнул.
А я смотрела на закрытый переплёт и чувствовала, что строки всё равно горят внутри меня, будто выжженные в памяти.
***
На следующий день нас снова тянуло в библиотеку — как будто там лежало что-то большее, чем книги. Мы бродили между полок дольше, чем обычно, и Тея вдруг остановилась, вытащив узкий том с тиснёной обложкой. На корешке значилось: «Песни странствующего лютниста».
— Звучит невинно, — усмехнулась я.
— Посмотрим, — ответила Тея, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, что я видела вчера.
Мы забились в угол между стеллажами, раскрыли книгу — и почти сразу поняли, что нашли нечто иное. Там было не про вразумления и запреты, а про вино и поцелуи, про тайные встречи на лугах и шелест сорванной одежды. Всё было написано витиевато, словно баллада, но каждое слово дышало страстью.
— Это… — я запнулась, не зная, как подобрать слово.
— Красиво, — сказала Тея тихо. — И… слишком откровенно.
Мы переглянулись, и я вдруг поняла: нужно продолжение, но не здесь.
Позже вечером мы закрылись в своих покоях. Свечи горели мягко, теплым вином наполнялись кубки, а книга лежала раскрытая на коленях. Казалось, весь мир отступил, остались только страницы, голос Теи и наше дыхание.
Она читала вслух:
«…И бард, пленённый красотой хозяйки дома, пал к её ногам и, касаясь их устами, клялся в вечной преданности. А она, смеясь, велела ему подняться и вкусить не только её песен…»
Я сделала глоток вина, чтобы скрыть жар, подступивший к щекам. Но от этого только стало теплее.
— Они… прямо пишут об этом, — прошептала я.
— И пишут так, что хочется слушать дальше, — ответила Тея, и её голос чуть дрогнул.
Мы устроились ближе, плечо к плечу. Её волосы коснулись моей щеки, когда она наклонилась к книге. Я чувствовала, как от неё тоже идёт тепло, не только от вина, но и от смущения, вызванного этой книгой.
Рассказ лютниста звучал в тишине всё более откровенно, и с каждой страницей мне становилось труднее отличить строчки от собственного воображения.
Тея перевернула страницу, и её голос стал ещё тише, будто сама книга требовала этого:
«…И хозяйка, притянув его за волосы, позволила себе долгий поцелуй, от которого у него дрожали руки на её талии. Он жаждал вдохнуть её дыхание, жаждал касаться, и каждый миг был сладкой пыткой».