— Это безумие! Принцесса только проснулась!
Но слова утонули в грохоте сапог. Я, всё ещё сонная и растерянная, в длинной ночной сорочке, была выведена из покоев почти насильно, не успев ни волосы поправить, ни одеться.
В длинных коридорах дворца ночная прохлада жалом била в кожу. Я шла босиком по холодному камню, сердце билось где-то в горле. Меня вели «к королеве, на осмотр». Это звучало жутко… В этот момент я чувствовала себя не принцессой, а узницей, которую ведут на суд.
Меня втолкнули в материнские покои. Воздух там был спертым, тяжёлым от ладана и горячего воска, в свете десятков свечей всё казалось резче, чем в ночном коридоре: блеск золочёных рам, тяжёлый бархат занавесей, и среди этого — лекарь в тёмной мантии, склонившийся над тазом с водой. Он тщательно мыл руки, медленно, будто готовился к какому-то священнодействию, и вытирал их длинным полотенцем.
Королева стояла неподвижно, руки её были скрещены, лицо суровое, как высеченное из камня, она не крикнула, не обняла — только смерила меня взглядом.
— Снимай белье, — коротко бросила она.
— Мама!.. — я прижала ткань сорочки к груди.
— Молчать, — отрезала она ледяным тоном, и в её голосе было столько стали, что ноги мои подкосились. — Думаешь, ты можешь меня обманывать? Думаешь, я не замечаю? Даже если ты играешь в свои девчоночьи тайны, я — королева и мать.
Она сама шагнула ко мне, рванула панталоны и ночную сорочку и решительно уложила меня на длинную кушетку, покрытую вышитым покрывалом, холодная ткань обожгла спину.
Я дёрнулась, но мать прижала мои запястья к подлокотникам.
— Лежи смирно, ты не жеребёнок, который дёргается на привязи.
Я смотрела на неё в ужасе: в этот момент она была вовсе не матерью, а женщиной, для которой я — всего лишь товар на будущей сделке.
Лекарь приблизился, его руки пахли травами. Он говорил вежливо, но холодно, словно всё происходящее было не с человеком, а с телом для осмотра:
— Ваше величество, всё будет сделано быстро.
Его пальцы коснулись моего бедра, приподняли подол сорочки, я почувствовала, как дыхание сбилось, щеки горели от стыда. Королева не отвела взгляда — напротив, её глаза были прикованы к моему лицу, словно она хотела уловить малейшую фальшь.
— Ничего не бойся, — процедила она сквозь зубы. — Это для твоего же будущего.
Но в её голосе не было утешения, только холодный контроль.
Лекарь взял со столика блестящий железный инструмент — тонкий, с изогнутыми концами. В свете свечей он сверкнул так, что я едва не вскрикнула.
— Расслабьтесь, — произнёс он так же сухо, как велят больному открыть рот у зубника.
Я зажмурилась, но ощутила холодное прикосновение к самому сокровенному. Металл коснулся кожи — чужой, ледяной, от этого хотелось вжаться в кушетку, исчезнуть, но мать всё так же держала мои руки.
Я слышала своё собственное дыхание — сбивчивое, рваное. Каждый толчок инструмента, каждый осмотр пальцами врача отзывался в теле жгучим стыдом. Там, где меня никто и никогда не видел, теперь копались чужие руки.
— Девственная плева цела, — наконец произнёс лекарь ровным голосом. — Следов кровотечений или выделений не обнаружено.
— Что это значит? — резко спросила королева.
— То, что принцесса, вероятно, ещё не вступила в женский возраст, — пожал он плечами. — Но… — он чуть наклонился ближе, — иногда бывает задержка.
Мать стиснула зубы.
— Я не потерплю задержек, она должна быть здорова, а не вызывать насмешки соседнего королевства. Есть ли способ ускорить процесс?
Лекарь кивнул, будто уже ожидал этого вопроса.
— Есть старые средства. Отвары из полыни и тысячелистника, усиленные настоем луковой шелухи. Пищу — более грубую, тяжёлую: мясо с кровью, копчёности. А ещё… — он замялся. — Иногда помогают горячие компрессы из кроволиставыдуманное автором растение, разгоняющее кровь, выглядит как трава с красными листьями на низ живота, но это может вызвать неприятные ощущения…
Я задыхалась от унижения. Слова «копчёности» и «луковая шелуха» звучали как издевка после всего, что он только что со мной сделал.
Королева отпустила мои запястья, и я почти рухнула с кушетки. Её лицо было холодно-рассерженным, словно я совершила преступление.
— Слышала? — её голос хлестнул, как плеть. — Ты будешь пить и есть всё, что велят, каждую каплю, каждую крошку! Я не позволю, чтобы меня считали лгуньей. Назначьте компрессы с сегодняшнего дня.