Я прикрылась сорочкой, дрожащими руками натянула ткань до подбородка, хотелось закричать, но я только кивнула, боясь, что иначе меня снова прижмут к кушетке.
***
Я вернулась в покои бледная и обессиленная, словно из меня вытянули все силы. Тея подскочила ко мне, едва стража закрыла за мной дверь.
— Селин! — её руки легли мне на плечи. — Что они с тобой сделали?
Я опустилась на край постели, натянув одеяло до подбородка, и только тогда смогла выдохнуть:
— Лекарь… осматривал меня прямо при матери. Инструментами… и руками, это было… ужасно.
Глаза Теи загорелись возмущением, но она лишь сжала мою ладонь.
— Ты со мной сейчас, они ведь ничего не обнаружили?
Я кивнула, но голос дрогнул:
— Хорошо, что у меня в этот момент не было месячных. Если бы они нашли хоть след…
Тея стиснула губы, прижалась ко мне ближе.
— Да, но в другой раз может и не повезти, надо быть осторожнее. Еще осторожнее.
Мы лежали рядом, её дыхание согревало моё плечо. И всё же внутри жило чувство — будто стены уже слушают каждое наше слово. Мы не знали тогда, что материнский приказ уже исполнен: наблюдать, следить, искать улики.
Я заснула только рядом с Теей, уткнувшись носом в её волосы.
***
С тех пор еда в моих покоях изменилась. Вместо лёгких фруктов и сладких лепёшек мне приносили грубые блюда: мясо с жиром, горькие травы, отвары с едким привкусом. Я давилась ими, но королевский приказ не оставлял выбора.
А вечером приходила новая служанка — молчаливая, с низко опущенными глазами, я её раньше не видела. Она ставила на стол миску с горячим настоем, пахнущим болотом и железом, и приносила полотна, пропитанные соком кроволиста.
— Для вашего здоровья, — говорила она ровно и, не дожидаясь ответа, прикладывала влажные компрессы к моему животу.
Холодная влага жгла кожу, оставляя красные следы, и я сжимала зубы, чтобы не застонать от боли. Кроволист славился своим согревающим действием.
Тея стояла рядом, кулаки её дрожали, но она молчала — потому что знала: любое слово может выйти за стены этих покоев.
***
Кровь пришла внезапно — не как спасение, а как расплата. Я проснулась от слабости, всё внутри будто обернулось пустотой, и даже дыхание отдавалось в висках тупым стуком. Простыни были тяжёлыми от влаги, пропитанными медным запахом.
Тея уже знала, что делать, не спрашивала, молча принесла воду, помогла умыться, переодеться, спрятала испачканное бельё — туда, куда служанки редко заглядывали.
— Никому ни слова, — прошептала она. — Скажем, что ты простудилась.
Я кивнула, но через час слабость стала невыносимой, кровь текла без остановки, и я не могла ни сидеть, ни стоять — только лежать, вцепившись в край постели. Комнаты плавали перед глазами, а горький запах кроволиста снова заполнил воздух.
— Селин, нужно позвать лекаря, ты плохо выглядишь… — её обеспокоенное лицо выплывало из тумана слабости, окутавшего моё тело.
— Нет, не смей… это пройдёт, мне уже лучше… — мне вовсе не становилось лучше, но я не хотела, чтобы королева узнала.
Тея поправила одеяло и в тот же миг её глаза расширились от ужаса.
— Кровь не останавливается, Селин, новая простыня уже тоже в крови…
— Сделай что-то, прошу тебя, только не дай им узнать, — я вцепилась в её руку, как в спасение.
Она сжала кулаки и побежала за одеялами, начала укрывать меня, прятать пятна крови на простыне, подносила тёплый отвар. Она мой ангел, моё спасение… я могла доверять только ей и знала, что она меня не подведёт.
Но не прошло и часа, как дверь распахнулась, в покои вошла та же молчаливая служанка с компрессами из кроволиста. Она молча окинула нас взглядом.
— Её высочеству нездоровиться? — спросила она настороженно.
— Лёгкая слабость, мне уже лучше, — ответила я слабым голосом.
— Кроволист разогреет кровь и вам станет легче… — она уже поставила поднос со всем необходимым на стол и начала пропитывать в отваре компрессы.
— Не нужно сегодня, — быстро сказала Тея, когда служанка достала компресс, отжимая лишнюю влагу. — Её высочеству стало лучше, отвар подействовал.
— Правда, — поддержала я, чувствуя, как пересохшее горло царапает каждое слово. — Лекарь сказал, что нельзя перегревать кровь, это может… навредить.
Служанка подняла глаза, в её взгляде не было ни почтения, ни простоты — только оценивающая настороженность, будто она услышала что-то, чего не должно было быть.