Голос её сорвался.
— Она сказала, что, если я солгу… — Тея закрыла лицо руками. — Тогда лекарь снова заберёт меня и будет проводить свои опыты…
Я стояла неподвижно, чувствуя, как что-то холодное растекается внутри. Она — моя подруга, моя спасительница — теперь превращена в зеркало, что вынуждено отражать даже мои не самые лучше стороны.
Я подошла ближе и опустилась рядом.
— Слушай, — тихо сказала я. — Если она хочет, чтобы ты рассказывала — пусть слушает то, что мы сами ей дадим.
Тея подняла взгляд — в нём светилось изумление и страх.
— Но…
— Мы будем говорить одно и то же, — перебила я. — Если лгать, то вместе, если молчать — то в унисон, — я коснулась её руки. — Наши тайны имеют право оставаться только нашими.
Она долго смотрела на меня, и впервые за эти дни в её глазах мелькнул крошечный живой огонёк. Тея тихо кивнула, а потом, едва слышно, сказала:
— Он дал мне отвар из кроволиста, красных ягод и чего-то ещё, от него жгло нутро так, будто я выпила огонь… — она потупила взор, тихо продолжая. — Когда я противилась, стражник подходил и душил меня верёвкой, — её пальцы коснулись шеи.
Она замолчала на миг, будто собираясь с силами, пламя свечи качнулось, и её лицо стало похожим на маску — бледную, тонкую, почти прозрачную.
— Потом меня оставили одну, — прошептала она. — Там было холодно… и темно. Я не знала, сколько прошло времени, только слышала, как капает вода, — ровно, будто кто-то считал удары сердца. Сначала болел живот, не сильно — как бывает от голода, но боль нарастала, будто кто-то разжигал костёр внутри. Я звала, но никто не пришёл. Когда меня начало тошнить, я пыталась слизывать воду со стены, — она усмехнулась сухо, почти беззвучно. — Камень был влажный, и казалось, будто я пью саму землю.
Я молчала, даже дыхание боялась нарушить.
— Потом пошла кровь, — тихо сказала она. — Сначала я подумала, что умираю — она лилась долго, с запахом ржавчины, как и все вокруг. Я не чувствовала рук, ног… только холод, а когда дверь наконец открылась, я уже не могла встать. Они подняли меня, как тряпичную куклу. Лекарь смотрел так, будто рассматривал вещь, сказал, что теперь я «подобна принцессе», словно это — честь.
Её губы дрогнули, и в глазах отразился слабый блеск — то ли слёзы, то ли огонь свечи.
— Я думала, что так там и останусь, — добавила она. — И, если бы не приказ королевы вернуть меня тебе… наверное, и не выбралась бы.
Она опустила голову, и волосы упали на лицо, скрывая его. Я протянула руку, дотронулась до её плеча.
— Всё уже закончилось, — сказала я тихо, хотя сама знала: не закончилось. Ни для неё, ни для меня.
Тея кивнула, но не ответила. Мы сидели молча, пока свеча не догорела до основания, и комната не погрузилась в серый сумрак, и в этой тишине я думала о том, что теперь даже кровь делает нас похожими.
Но какой ценой?
Тишина становилась всё плотнее, как туман. Я слышала, как за окном шуршит ветер, как в камине гаснут последние угли и, не зная, зачем, спросила:
— Как ты выдерживаешь боль?
Тея подняла взгляд, в её глазах не было ни горечи, ни жалобы — только усталость, глубокая, как колодец.
— Не знаю, — ответила она. — Наверное, просто не думаю, что могу не выдержать.
Она опустила взгляд, тихо добавила:
— Когда боль становится слишком сильной, её уже не чувствуешь. Только холод и страх, что это будет длиться вечно.
Я сжала её пальцы — холодные, лёгкие, как перья. В груди что-то сжалось, и я вдруг почувствовала себя маленькой — как тогда, когда пряталась от матери, чтобы не видеть, как она наказывает слуг.
— Почему ты так боялась? — спросила Тея вдруг. Её голос был тихим, но прямым, будто лезвие. — Когда у тебя пошла кровь, почему ты так не хотела, чтобы кто-то узнал?
Я отвела взгляд.
— Потому что знала, что за этим последует, — ответила я после паузы. — Сразу начнут говорить о свадьбе, о наследии, долге. Я не готова к этому…. Я не хочу на самом деле быть чьей-то.
Тея слушала, затем спросила:
— Ты боишься брака?
— Не самого брака, — сказала я. — Боюсь принадлежать, быть просто телом, символом, печатью на документе. Если я сделаю хоть шаг не так — это станет позором для королевства, для матери — для всех. А я… я просто хочу быть собой, хоть немного.
Тея кивнула.
— Тогда ты чувствуешь то же, что и я.
— Может быть… У тебя отняли волю, у меня — выбор, но боль от этого, кажется, одинаковая?