Тея молча смотрела на меня, её глаза в свете огня казались бездонными, затем она медленно, будто совершая ритуал, подняла руку и кончиками пальцев коснулась моей щеки.
Это было не похоже ни на что, ни на удар, ни на утешение. Её пальцы были прохладными, а кожа под ними внезапно стала невероятно чуткой, будто проступила наружу. Мы замерли, и я почувствовала, как по моей спине пробежала легкая дрожь — не от отвращения и не от восторга, а от странности этого мгновения.
— Вот так? — её шёпот был едва слышен над потрескиванием поленьев.
— Не знаю, — так же тихо ответила я. — В книге не написано, каково это…
Это стало нашим странным экспериментом. Мы читали строфу, а потом пытались её «прочесть» друг на друге — неумело, как дети, повторяющие заученное движение. Моя ладонь легла на её шею, ощущая под тонкой кожей ритм пульса — живой, трепетный и такой хрупкий. Под привычной оболочкой скрывалась такая уязвимая жизнь…
Мы изучали изгибы плеч, форму ключиц, текстуру кожи на внутренней стороне запястья, самой мягкой и беззащитной. Это не было лаской в том смысле, что мы искали удовольствия. Мы были похожи на слепых, впервые пытающихся узнать форму статуи. Каждое прикосновение было вопросом: «Как это ощущается?»
Когда я неуверенно провела пальцами по её спине, ощущая под тонкой рубашкой позвонки, она вздрогнула и тихо рассмеялась — смущенный, сдавленный смешок.
— Щекотно? — спросила я, отдергивая руку.
— Нет, просто… странно. Будто кто-то провел пером по самой сути меня.
Мы снова взялись за кубок, и на этот раз вино показалось слаще. Стыд отступил, уступив место сосредоточенному любопытству. В этих робких, почти неуловимых прикосновениях не было греха, была лишь тихая, жадная попытка разгадать тайну собственного тела, приоткрыть завесу над тем, что до сих пор было скрыто под покровом страха и неведения. И в этой тишине, нарушаемой лишь шепотом стихов и треском огня, мы по крупицам собирали знание, которое должно было сделать нас менее беззащитными перед грядущим миром взрослых.
Отложив сборник стихов, я потянулась за другой книгой — толстым томом в потертом переплете. Это была проза, и от этого описанное в ней казалось еще более реальным, осязаемым. Я открыла её на знакомой закладке — мы уже когда-то её просматривали.
— «…и тогда он обнял её так крепко, будто хотел вобрать в себя, растворить в своем дыхании. Их губы встретились в поцелуе, который был не вопросом, а ответом на всё, что они боялись произнести вслух…»
Воздух вновь натянулся, как струна. Слова, прочитанные вслух, висели между нами, густые и сладкие, как мед. Мы уже перешли некую грань, и обратной дороги из этого мира прикосновений не было.
— «Растворить в своем дыхании» … — тихо, задумчиво повторила Тея. Её взгляд скользнул с моих губ на мои глаза и обратно. В нём уже не было прежнего испуга, лишь сосредоточенное, вопрошающее любопытство. — Как это?
Вместо ответа я, преодолевая внезапно накатившую робость, медленно обняла её. Сначала неуверенно, лишь положив руки на её спину, потом крепче, следуя описанию. Наши тела соприкоснулись, и я ощутила тепло её кожи сквозь тонкую ткань рубашки, биение её сердца в такт моему. Это был уже не просто осмотр, а попытка «вобрать в себя» — её запах, смесь дыма, вина и чего-то неуловимого, только её.
— А поцелуй? — прошептала она, и её дыхание коснулось моей щеки.
Это было страшнее, чем прикосновения, гораздо страшнее. Я закрыла глаза, будто это могло помочь, и медленно, с нелепой осторожностью, приблизила лицо к её лицу. Первое прикосновение губ было мимолетным, сухим и холодным — неудачным. Мы отстранились, и на губах у меня играла смущенная улыбка.
— Ничего похожего, — выдохнула Тея, и в её голосе прозвучала досада.
— Подожди, — сказала я. Внутри всё сжалось в тугой комок, но было и упрямое желание понять. Я снова прикоснулась к её губам, но на этот раз мягче, задержалась чуть дольше. Они оказались удивительно нежными. Я почувствовала, как она отвечает мне — робко, неумело, повторяя мои движения. Не было страсти, описанной в книге. Было нечто иное: хрупкое, обжигающее доверие и щемящая странность происходящего.
Мы отстранились, и я увидела, что её глаза блестят — не от слез, а от переполнявших её чувств.
— Это… не так, как в книге, — сказала она, и голос её дрогнул.
— Нет, — согласилась я, всё ещё чувствуя на своих губах призрачное тепло её дыхания. — Но теперь мы знаем, каково это. Хотя бы отчасти…