И в этом знании, пусть детском и несовершенном, таилась странная сила. Страх не ушел, но он отступил, уступив место чему-то новому — тихому, общему знанию, которое теперь навсегда связывало нас в этой комнате, залитой светом умирающего огня.
Наше дыхание выровнялось, смешавшись в единый ритм. Я лежала, прижавшись щекой к её плечу, и моя рука все еще лежала на её спине, ощущая под тонкой тканью сорочки тепло и жизнь. И тогда, в полумраке, мой палец наткнулся на него — не на гладкость кожи, а на едва уловимый, тонкий рубец, потом на другой, чуть ниже.
Я замерла. Тея почувствовала это и напряглась.
— Что? — её шёпот прозвучал настороженно.
Я медленно приподнялась, чтобы лучше видеть её лицо в свете огня.
— Покажи, — попросила я так же тихо, но уже без робости. Сейчас это было важнее.
Она не сразу поняла, потом её глаза расширились от испуга и стыда. Это был тот стыд, которого не было в наших неловких ласках, — глубокий, въевшийся стыд, как у слуги перед госпожой.
— Не надо, — она попыталась отстраниться.
— Тея, — я положила свою ладонь поверх её ладони. — Пожалуйста, покажи мне.
Миг тягостного молчания. Потом она медленно, с неохотой смертного приговора, села спиной ко мне и, затаив дыхание, стянула сорочку через голову.
Огонь в камине выхватил из полумрака её спину. Это была спина девочки — хрупкие лопатки, тонкий позвоночник, но на этой холсте из живой кожи кто-то провел безжалостные, изогнутые линии: неглубокие, давно зажившие серебристые шрамы, похожие на следы от когтей какой-то хищной птицы. Они были её частью, как узор на мраморе.
Мое сердце сжалось. Всё наше «неведение», все наши игры в «взрослость» вдруг показались жалкими и наигранными. Пока я боялась будущего, она уже носила на себе следы прошлой боли. То, что для принцессы было страшной сказкой, для девочки для битья было суровой правдой тела.
Я медленно, с почти священным трепетом, протянула руку и коснулась самого длинного шрама, что тянулся от лопатки к талии. Кожа на ощупь была иной — чуть более гладкой и грубой одновременно.
Тея вздрогнула, ожидая, должно быть, нового жжения, новой боли, но у меня не было слов утешения. Они были бы ложью здесь, в этой комнате, где мы сбросили все маски. Вместо них было другое — жгучее, щемящее чувство, которое подступало к горлу. Желание не просто прикоснуться, а обнять эти шрамы, прижать к ним ладонь и дать им то, чего они никогда не знали, — не боль, не кару, а просто тепло. Тепло, которое, возможно, могло бы хоть немного сгладить память о наказаниях.
Я наклонилась и губами, так же нежно, как до этого целовала её в губы, прикоснулась к холодному шелку шрама на её спине.
Тея резко вздохнула, и её спина содрогнулась в тихом, прерывистом плаче, но это не был плач от боли. Это было что-то иное, как освобождение...
В тот миг наши роли растворились. Не было принцессы и девочки для битья. Были лишь две девочки в огромном, холодном мире, пытающиеся согреть друг друга в самом прямом смысле — делясь тем, чего одной было недодано, а другая не знала, как отдать. И в этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня и сдержанными рыданиями Теи, наше «исследование» перестало быть игрой. Оно стало необходимостью, актом исцеления.
— Почему ты плачешь? — мой голос прозвучал хрипло, почти как шёпот. Я всё ещё чувствовала на своих губах прохладный, неровный след её шрама, словно отпечатавшийся там навсегда.
Тея содрогнулась, её плечи вздрагивали, она медленно обернулась, и в свете огня её лицо было залито слезами, которые она даже не пыталась скрыть.
— Потому что… — она сделала прерывистый вдох, пытаясь поймать воздух. — Потому что никто… никогда… не прикасался ко мне так. Никто.
Эти слова, тихие и простые, обрушились на меня с большей силой, чем любое описание из книг. Они обнажили пропасть, которую я лишь смутно ощущала, мои страхи были о будущем, о неизвестном, а её жизнь была наполнена болью, которая уже случилась, и одиночеством, которое было привычнее любой ласки.
Щемящая нежность, горячая и бессильная, подкатила к горлу. Я хотела сказать что-то, но слова застряли комом. Вместо них из глаз сами потекли слезы — тихие, горькие. Я плакала не за себя, а за неё, за каждый её шрам, за каждый миг страха, за всю ту нежность, которой её обделили.
— О, Тея, ведь я тоже приложила руку к этим шрамам… ведь я тоже тогда ударила тебя, в Эларии, когда рядом стоял Ренар, — слёзы заструились из глаз, я вспомнила тот ужас, голос дрожал.
Тея смотрела на мои слёзы, и в её взгляде не было удивления, было понимание. И тогда она, всё ещё плача, протянула ко мне дрожащую руку.