— Покажи… — прошептала она. — Покажи мне свою кожу, я хочу увидеть.
Я не сразу поняла. Потом до меня дошло - она хотела не просто увидеть меня, она хотела увидеть разницу. Увидеть ту гладкую, нетронутую холстину, на которой жизнь не оставила своих безжалостных надписей. Она хотела посмотреться в меня, как в зеркало, и увидеть отражение той судьбы, которая никогда не предназначалась ей.
Стыд и жалость к самой себе смешались с чем-то большим. Я медленно, под её пристальным, влажным взглядом, сняла свою сорочку. Огонь озарил мои плечи, спину — гладкую, чистую, без единой отметины.
Тея смотрела, не мигая, её глаза блуждали по моей коже с каким-то болезненным, голодным любопытством, и в этом взгляде не было зависти, была лишь горькая констатация факта, молчаливое признание двух разных вселенных, в которых мы жили.
— Вот, — выдохнула я, и голос снова подвел меня.
Она кивнула, и свежая слеза скатилась по её щеке. Потом она подняла руку и так же, как я до этого, кончиками пальцев коснулась моей ключицы, провела ладонью по плечу. Но не просто провела, а на мгновение прижала свою ладонь — ту самую, что знала и боль, и грубую ткань, — к моей идеально гладкой коже, будто пыталась запечатлеть ощущение этой несправедливой глади, впитать его, чтобы потом помнить. Её прикосновение было не изучением и не лаской. Оно было… свидетельством, признанием этой несправедливой разницы.
И тогда мы снова обнялись, уже не как любопытные девочки и не как влюбленные. Мы прижались друг к другу кожа к коже, слеза к слезе, шрам к гладкому месту. Наши объятия перестали быть телесными, они стали чем-то священным. Мы были как два кусочка мозаики, один — изъеденный временем и болью, другой — девственно чистый, но именно их стыковка рождала целостную, жуткую и прекрасную картину правды. Как небо и вода: одно — бесконечно высокое и недосягаемое, другая — тёмная и глубокая, принимающая в себя и отражающая его образ. Мы отражали друг в друге свои судьбы, свою боль и своё одиночество, и в этом отражении находили непостижимое утешение.
Мы сидели так, укутанные в тепло друг друга, пока огонь в камине не начал угасать, а слёзы не высохли на наших щеках, оставив после себя лишь тихую, усталую ясность. И в наступившей темноте не было страшно, потому что даже без огня мы продолжали согревать друг друга.
Небо и вода больше не просто отражались — они смешались в единое целое, в глубокий, тёплый океан, в котором можно было утонуть и наконец-то перестать бороться, позволив его течению унести прочь и боль, и стыд, и страх.
Глава 15. Дрожащий на ветру цветок
Воздух в моих покоях был густым от запаха вощеной нити и новейшего шелка. Портные, молчаливые и точные в своих движениях, обступали меня словно призраки. Я стояла на низком помосте, превратившись в живой манекен, в центр безмолвной бури. Их пальцы, холодные и безличные, щипали и обтягивали ткань на моих боках, их иглы сверкали, впиваясь в материю с тихим шелестом. Каждое прикосновение отзывалось на коже мурашками — не от щекотки, а от смущения и странного ощущения, что мое тело перестало принадлежать мне, оно стало общественным достоянием, заготовкой для будущей невесты.
Я искала взгляд Теи, она стояла в стороне, у камина, ее пальцы бессознательно сжимали край платья, будто ища опоры. Ее глаза, широко открытые, были прикованы ко мне с таким смешанным выражением тревоги и нежности, что у меня в груди все сжималось. В этом хаосе измерений и отворотов она была моим единственным пристанищем.
Дверь отворилась с тихим скрипом, нарушив завороженную тишину, в комнату вошла служанка с серебряным подносом, на котором лежал один-единственный конверт. Мое сердце на мгновение замерло, узнав сургучную печать Эларии.
— От его высочества принца Ренара, ваше высочество, — тихо произнесла служанка, склоняя голову.
В горле у меня пересохло, я не могла заставить себя протянуть руку, взгляд сам переметнулся к Тее.
— Прочти, — попросила я, и мой голос прозвучал хрипло. Это был не приказ принцессы служанке, скорее мольба сообщницы к своей единственной наперснице.
Тея, на мгновение замешкавшись, взяла конверт, её пальцы дрожали, когда она сломал печать. Она развернула плотный пергамент, и ее глаза побежали по строчкам, она начала читать, и её голос, вначале неуверенный, зазвучал в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня.
«Дорогая принцесса Селин,»
Голос Теи дрогнул на моем титуле.
«Годы, пролетевшие с нашей последней встречи, не стерли из моей памяти образ смелой девочки с глазами цвета грозового неба. Я с трепетом ожидаю мгновения, когда смогу вновь увидеть Вас и увериться, что реальность превзошла все мои воспоминания. Надеюсь, время было так же благосклонно ко мне в Ваших мыслях. С нетерпением жду нашей встречи под сводами Вашего величественного дворца.