Преданный Вам,
Ренар»
Последние слова повисли в воздухе, сладкие и удушающие, как дым от ароматических трав. Идиллическая картина, которую они рисовали, была такой яркой и такой лживой. Вместо поэтических строк я увидела другое: мальчика с холодными, любопытными глазами, наблюдающего, как окровавленная спина Сайласа покрывается новыми полосами. Я помнила не «грозовые небеса» своих глаз, а восторженный блеск от жестоких игр в его.
— Он врет, — прошептала я так тихо, что это услышала только Тея. — Все это — красивая ложь.
Слова письма застыли в воздухе сладким ядом, и под их воздействием память, как прорвавшаяся плотина, хлынула наружу, смывая притворную позолоту.
Элария. День рождения принца. Солнце палило немилосердно, отражаясь в позолоте нашей кареты до ослепительной боли в глазах. Я сидела рядом с Ренаром, застывшая улыбка приклеена к лицу, как маска. Мать приказала быть очаровательной. «Они должны полюбить тебя, дитя. Улыбайся».
А вокруг кипела, гудела, лоснилась толпа. Запах пота, пыли и дешевого пива бил в ноздри. Руки, сотни рук, тянулись к нам — грязные, исцарапанные, с облупленными ногтями. Я улыбалась им, этим рукам, этому запаху, а внутри все сжималось в ледяной комок страха и брезгливости.
Ренар, напротив, казался… ожившим, его тонкие пальцы с наслаждением погружались в бархатный мешочек, выуживая серебряные монеты. Он не просто бросал их — он швырял, целясь, с легким, почти неуловимым презрением в уголках губ.
— Смотрите, Селин, — сказал он, и его голос был сладок, как патока, но глаза… в его глазах плясали веселые, холодные искорки. — Смотрите, как они ползают, как настоящие жуки. Разве не забавно?
Я посмотрела туда, куда он указал. В грязи, у самых колес нашей кареты, несколько человек боролись за одну-единственную монету. Их локти, спины и лица были перекошенные жадностью и отчаянием, и он находил это забавным.
Моя улыбка стала еще шире, еще нелепее, я боялась, что он увидит отвращение в моих глазах, боялась, что кто-то заметит, как дрожат мои руки. Я была куклой, которую выставили на всеобщее обозрение, а внутри у меня все кричало.
И где-то там, в этой самой толпе, были они: Тея и Сайлас. Смешавшись с «жуками», они пытались украсть кусочек праздника, который никогда не был предназначен для них. Они дышали этим воздухом свободы, пока я, принцесса, задыхалась в золоченой клетке под восторженным взглядом принца.
Воспоминание отступило так же внезапно, как и нахлынуло, оставив после себя лишь горький привкус. Я снова стояла в своих покоях, а портные замерли, ожидая моего знака. Платье на мне вдруг стало казаться не просто холодным, а враждебным, оно было частью того же мира, что и та карета, и взгляд Ренара.
Я встретилась взглядом с Теей, в её глазах читалось то же самое воспоминание. Она была там, но знала ли правду? Знала ли, что скрывается за этой красивой картинкой будущей пары? Конечно же нет, и это я сама решила — лишить её этой горькой правды.
— На сегодня достаточно, — прозвучал мой голос, резкий и неестественный. Портные, словно лунатики, прерванные в своем ритуале, засуетились, собрали иглы и наперстки и, отвесив поклоны, поспешно ретировались.
Дверь закрылась, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Я осталась стоять на помосте, закованная в шелк, а Тея неподвижно смотрела на меня.
— Он пишет, как придворный поэт, — наконец сказала она, нарушая молчание, её взгляд упал на смятый пергамент. — Такие красивые слова… А помнишь его глаза в тот день, в толпе? И то как нас… когда нас схватили и заточили?
Она говорила о другом, не о карете, а о том, что было после. О темнице.
— Помню, — выдохнула я. — Он смотрел на тебя и Сайласа, как коллекционер на редких бабочек.
Имя Сайласа повисло между нами, хрупкое и опасное. Тея отвела взгляд, её пальцы снова бессознательно сжали складки простого платья.
— Интересно, он… жив? — прошептала она, и в ее голосе прозвучала такая незащищенность, что мне стало больно. — От мальчика для битья не ждут писем, он мог исчезнуть, и никто бы не спросил…