Воцарилась пауза, тяжелая и полная невысказанного.
— Ты часто думаешь о нем? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально.
Тея пожала плечами, жест был неуверенным, почти девичьим.
— Мы с ним… похожи. Он понимает, каково это, иногда не нужно слов, чтобы… — она замолчала, подбирая слова. — Он всегда пытался меня защитить. Говорил, что будет защищать, что он найдет способ укрыть меня от всего этого.
В её голосе не было романтического трепета, скорее растерянность и глубокое недоумение.
— А ты? — заставила себя спросить я. — Ты хотела бы сбежать с ним?
Она подняла на меня глаза и в них было чистое, неприкрытое смятение.
— Я не знаю, тогда я думала… что да, но это чувство… оно было больше похоже на спасательный маяк в бушующем море. Ты хватаешься за него, потому что иначе утонешь, но любишь ли ты сам это холодное сооружение? Или ты просто благодарна ему за то, что он не дал тебе умереть? — Она покачала головой. — Я не знаю, иногда мне кажется, что я использую его надежду, как щит, и мне стыдно за это.
Её искренность обожгла меня. В этом не было игры, лишь голая правда запутавшейся души, и в этой правде была ужасающая красота. Она не знала, что чувствует, и в своей честности была совершенна, а я стояла перед ней в помолвочном платье, вся — сплошная ложь, от улыбки в карете до холодного шелка на коже.
Внезапно я не выдержала, я спустилась с помоста и, не в силах более терпеть эту искусственную дистанцию, подошла к ней вплотную.
— Он не заберет тебя, — сказала я тихо, но с железной уверенностью, в которую отчаянно хотела верить сама. — Никто нас не разлучит: ни Ренар, ни Сайлас, ни все королевства мира. Ты — моя, и я не отдам тебя никому.
Я порывисто обняла её, зарываясь лицом в её волосы, впитывая тепло, как единственное лекарство от собственного яда. В этих словах не было нежности — в них был голод, собственнический ужас одинокого ребенка, хватающегося за единственную игрушку в горящем доме. Потерять её — значило для меня потерять последний кусок собственной души, отрубить руку, чтобы не отдавать все тело.
Тея замерла в моих объятиях, её тело на мгновение окаменело, потом она медленно, почти нехотя, обняла меня в ответ, но её объятие было другим — тяжелым, полным невысказанного вопроса.
— А что будет потом, Селин? — ее голос прозвучал приглушенно, уткнувшись мне в плечо. — После помолвки? После свадьбы? Когда ты станешь его женой… кем буду я?
Она отстранилась, и в её глазах, обычно таких ясных, плескалось настоящее отчаяние.
— Я — твое отражение, тень. За стенами этого дворца меня либо убьют, узнав, кто я, либо схватят, приняв за тебя. Я не могу исчезнуть, у меня нет жизни, оторванной от твоей! — её голос сорвался на шепот, полный ужаса перед этой бездной. — Но что я буду делать в твоей новой жизни? Прислуживать тебе и твоему мужу? Смотреть, как он… или как ты…
Она не договорила, но мы обе поняли: смотреть, как жизнь, которую мы делили вдвоем, будет разорвана пополам, а её, Тею, отшвырнут в угол, как ненужного дублера, когда спектакль начался и на сцену вышла прима.
— Я не знаю! — вырвалось у меня, и в моем голосе зазвенела та же паника. Я схватила её за руки, сжимая так, что кости хрустнули. — Я не знаю, что будет! Но ты останешься со мной. Всегда! Ты нужна мне, без тебя я… я стану такой, какой они хотят меня сделать: холодной, мертвой — я сломаюсь…
Вот он, корень моего эгоизма. Это был не выбор, а инстинкт самосохранения. Она была моей совестью, моим якорем в человечности, без нее меня унесет в тот ледяной океан, где правили другие, и я просто утону.
Мы стояли, две девочки в почти одинаковых телах, прикованные друг к другу цепями, которые сами же и выковали из страха. Мы не могли жить друг без друга, но и наше совместное существование было ловушкой. Тея была права — у нее не было будущего вне моей тени, а у меня не было будущего без её света.
— Тогда мы с тобой — как два пленника в одной клетке, — прошептала Тея, и в её глазах блеснуло горькое осознание. — Мы можем только держаться друг за друга…
Она не отнимала свои руки, она принимала это — мою эгоистичную, отчаянную потребность в ней, потому что альтернатива была еще страшнее: одиночество, небытие.
И в этот миг наша зависимость скрепилась не просто потребностью, а молчаливым, ужасающим договором двух обреченных душ. Мы были единым целым, срощенным не любовью, а болью и страхом. И мы тащили друг друга на дно, потому что на дне, в темноте, мы могли быть вместе…