Ренар медленно, почти нехотя, отпустил мою руку, его пальцы скользнули по моей ладони, оставляя ощущение жара.
— Не заставляйте себя долго ждать, принцесса, — произнес он тихо, и в его взгляде промелькнула та самая искорка, что заставила мое сердце ёкнуть. На сей раз — от предвкушения.
Я отвесила легкий реверанс ему и его родителям и, чувствуя на себе сотни взглядов, пошла к выходу, стараясь, чтобы моя походка оставалась плавной и царственной, хотя ноги дрожали от переизбытка чувств.
Едва я миновала дверь, ведущую в личные покои, как фасад безупречного спокойствия рухнул. Адреналин, сжатый внутри, вырвался наружу, щеки пылали, в висках стучало, а по телу бежали мурашки — уже не от холода, а от возбуждения.
И там, в полумраке за занавесом, меня ждала Тея, её лицо было бледным, глаза — огромными от волнения.
— Селин… — начала она, но я не дала ей договорить.
Я схватила её за руки, мои пальцы дрожали.
— Тея, ты видела его? — выдохнула я, и слова полились рекой, горячие и бессвязные. — Он… он совсем не такой как раньше! Он прекрасен! И его голос… Ты бы слышала, что он сказал… Он сказал, что не будет ждать! Он хочет меня!
Я смотрела на нее, ожидая разделить свое опьяняющее облегчение, свой восторг. Но в её глазах не было ни капли радости, только нарастающий ужас.
— Он смотрел на тебя, как на кусок мяса, — прошептала она, и её голос был полон леденящей душу горечи. — Все они смотрели, а ты… ты улыбалась им.
— Потому что это игра! — почти закричала я, все еще находясь во власти эйфории. — И я выиграла! Он очарован! Мать добилась своего, а я… мне стало легче! Я справилась с ролью.
Тея вырвала свои руки из моих, её лицо исказилось от боли.
— Я видела его взгляд, это не любовь, Селин, а какой-то животный аппетит, и когда он насытится… что будет с тобой? Что будет с… нами?
Её слова обрушились на меня, как ушат ледяной воды, но опьянение было еще слишком сильным. Я видела только сияние Ренара, а не тень, которую он отбрасывал на самую близкую мне душу.
— Ты не понимаешь, — покачала я головой, отступая на шаг. Мое счастье было таким хрупким, а она пыталась разбить его. — Ты просто ревнуешь.
Это была низость. Я знала, что это низость, но сказала это, чтобы защитить свою новообретенную, хрупкую иллюзию. И, видя, как от моих слов кровь отливает от её лица, я поняла, что наша общая клетка только что стала теснее и безжалостнее.
Мое резкое обвинение повисло в воздухе, отравляя его. Тея смотрела на меня, в её глазах не было гнева — лишь бездонная боль, от которой у меня перехватило дыхание. Эйфория, как хрустальный кубок, выскользнула из моих рук и разбилась о каменный пол реальности.
Я отвела взгляд, сгорбившись.
— Прости… Помоги мне переодеться, — тихо попросила я, и голос мой дрогнул. — Я не могу сделать это одна.
Она молча кивнула. Я остановилась перед большим зеркалом в позолоченной раме, и наконец увидела себя со стороны. Та, что смотрела на меня из отражения, была незнакомкой: глаза блестели лихорадочным, почти диким блеском, щеки пылали нездоровым румянцем, губы были растянуты в застывшей, неровной улыбке, а позади, как призрак, стояла Тея — бледная, с тенью страдания в глазах, живое воплощение той правды, которую я так отчаянно пыталась отрицать.
Стыд накатил волной, горячей и тошнотворной.
— Прости, — снова выдохнула я, уже искренне, поворачиваясь к ней. — Это был ужасный поступок, ты говорила правду, а я… я просто испугалась, что ты разрушишь эту сказку, в которую мне так нужно было заставить себя поверить.
Я взяла её руки — холодные, почти ледяные — и прижала их к своим пылающим щекам. Резкий контраст температур заставил меня вздрогнуть, её холод остужал мой пыл, возвращал меня в настоящее, к тому, что было по-настоящему важно. Она была той, кто возвращал меня в реальность — всегда.
— Не отпускай меня, — прошептала я, закрывая глаза. — Не дай мне потерять себя в этой лжи.
Тея не ответила, но её пальцы слегка сжались, этого было достаточно. Мы молча принялись за работу, она ловко расстегнула застежки холодного шелкового платья, и оно, шелестя, упало к моим ногам, как сброшенная кожа. Я почувствовала облегчение, словно избавившись от невыносимой тяжести. Она подала мне теплое платье из темно-синего бархата, и его мягкий, плотный вес успокаивал.
И вот, застегивая последнюю пряжку на моем плече, она тихо, почти невпопад, сказала: