Я улыбалась, все еще купаясь в лучах его внимания, но его следующая фраза пронзила меня, как ледяная игла.
— Кстати, а где же ваша прелестная тень? Та самая девочка… Тея, кажется? Я не вижу её среди гостей.
Вопрос прозвучал небрежно, но что-то в интонации заставило меня насторожиться. Это был не просто интерес, а любопытство охотника, заметившего новую дичь на опушке.
— Её статус не позволяет ей присутствовать на таком празднике, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри все сжалось в комок. — Она там, где и положено быть.
Я почувствовала, как должна парировать, вернуть ему этот укол и нашла, что сказать.
— А ваш верный спутник Сайлас? Надеюсь, с ним все хорошо? — спросила я с самой невинной улыбкой, какая только была в моем арсенале.
Рука Ренара на моей талии на мгновение застыла, его улыбка не исчезла, но она стала жесткой, как лед.
— Сайлас? — он произнес это имя с легким удивлением, будто я спросила о давно забытом предмете мебели. — Какое трогательное беспокойство, принцесса, но я бы не стал утруждать свои мысли этим… мусором. Он исполняет свою роль, когда это необходимо, а сегодня необходимость в нем отпала.
Слово «мусор» прозвучало так естественно, так непринужденно, что у меня перехватило дыхание. В его голосе не было злобы, лишь холодное, безразличное презрение. Вся та нежная идиллия, что выстраивалась последний час, разбилась вдребезги об это одно-единственное слово. Я снова увидела того мальчика, который с наслаждением наблюдал за чужой болью.
Мое сердце упало, но лицо, вышколенное годами придворного этикета, продолжало сиять. Я заставила себя рассмеяться — легким, серебристым смехом, который так старательно репетировала.
— Просто любопытство, ваше высочество, — сказала я, глядя ему в глаза, в эти бездонные голубые озера, скрывавшие такую пугающую глубину. — В конце концов, мы все — часть одного механизма, не так ли? Каждая шестеренка, пусть и маленькая, важна.
Я сделала вид, что поправляю складку на его камзоле, легкое, почти интимное движение, которое должно было убедить его — и всех наблюдателей — в моей полной очарованности.
— Вы мудры не по годам, моя принцесса, — ответил он, и его улыбка снова стала обволакивающей и сладкой, будто той леденящей душу перемены и не было. — И, должно быть, невероятно добры, чтобы помнить о всех винтиках.
Танец продолжался, мы кружились, два прекрасных актера на гигантской сцене, но теперь я чувствовала каждый его жест, каждый взгляд с новой, жуткой остротой. Я играла роль влюбленной невесты, улыбалась, кокетничала, но внутри меня сидело ледяное знание. Сказка была ложью, а принц из моих грез оказался тем, кем и был всегда — холодным, расчетливым человеком, не видящим в других ничего, кроме инструментов и мусора. И я должна была танцевать с ним дальше, улыбаться ему, потому что от этого теперь зависела не только моя судьба, но и судьба всего нашего королевства.
Праздник, наконец, подошел к концу. После последнего танца и десятков прощальных реверансов, я, с улыбкой, застывшей на лице как маска, пожелала Ренару спокойной ночи. Его ответный взгляд был все таким же обжигающе-заинтересованным, но теперь я видела за ним холодную сталь.
***
В моих покоях, у камина, меня ждала Тея. Ее лицо выражало немой вопрос.
— Ну? — только и выдохнула она.
— Ты была права, — сказала я, срывая с себя первую шпильку. Голос мой был усталым и плоским. — Он не изменился, назвал Сайласа мусором без тени сомнения. Я просто… хотела верить в сказку.
Тея молча подошла и помогла мне распустить сложную прическу. В её молчании был не было упрёка, лишь горькое понимание.
Вдруг меня осенила идея, рожденная отчаянием и усталостью от самой себя.
— Дай-ка сюда то платье, — сказала я, указывая на шелковый призрак, висевший на гарнитуре.
— Что? Зачем?
— Я устала быть принцессой Селин. Всего на один вечер хочу побыть кем-то другим. А ты… примеришь его? Тебе же так оно понравилось.
Тея смотрела на меня с недоверием, но в её глазах вспыхнул огонек того самого запретного любопытства, что когда-то заставил нас открыть те самые книги. Мы переоделись. Холодный шелк обволок её тело, и она замерла перед зеркалом, не в силах вымолвить слово.
— Боги, — прошептала она наконец, касаясь своего отражения. — Я… я выгляжу в точности как ты утром на приёме.
И она была права, это было поразительно. В полумраке комнаты, в этом платье, с распущенными волосами, мы были двумя каплями воды. Разница в цвете глаз терялась в тусклом свете.