А потом был тот день, традиция королевской крови. Толпа, её грязные, цепкие руки, её звериные лица, запах пота и злобы. И он… он стоял среди них, не в нарядных одеждах, а в грубой рубахе, с капюшоном, надвинутым на лоб. Он наблюдал, а я даже не догадывалась об этом. Знает ли он и том, что я тоже смотрела на него в его день рождение? Нет, конечно же, нет.
Зато он знает, каково это — быть растерзанным толпой, чувствовать её дыхание на своей коже. Он прошел через это сам, вышел к ним, уверенный в своей неприкосновенности, и они отобрали у него все, включая гордость. И теперь он находил странное, извращенное утешение в том, чтобы видеть, как та же участь постигает других. Особенно ту, кто носит лицо принцессы, но не имеет её защиты…
И сейчас, глядя на него, я чувствовала не только страх. Где-то в глубине, под слоями ужаса, шевелилось что-то темное и родственное: обаяние общей, непонятой никем боли.
— Я принес кое-что, — его голос вернул меня в реальность. Он достал из кармана небольшой бархатный мешочек. — Помолвочное кольцо, я хотел, чтобы ты надела его без лишних глаз. Этот момент же должен быть особенным?
Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Его пальцы развязали шнурок, и он вынул кольцо — массивное, с темно-синим кельдонитомвыдуманный автором драгоценный камень насыщенного темно-синего цвета — редким драгоценным камнем, окруженным алмазами, что блестели, словно звёзды. Холодный, роскошный символ сделки.
— Позволь мне, — он взял мою руку, его прикосновение обожгло. Я попыталась отвести взгляд, но он был неумолим. — Ну же, посмотри на меня, моя милая невеста…
И в тот миг, когда он собирался надеть кольцо, его взгляд упал мне на шею, на ту самую дешевую подвеску с фальшивым сапфиром, что он когда-то, потешаясь, вручил мне.
Его пальцы замерли. Медленная, понимающая улыбка тронула его губы, азарт в его глазах вспыхнул с новой, куда более опасной силой.
— Ах вот как… — прошептал он, и его голос стал тихим, интимным, как объятие. Он уже не смотрел на кольцо, он смотрел на меня. — Моя маленькая бунтарка, играешь в опасные игры? В платье принцессы…
Его рука, все еще державшая мою, сжалась сильнее, не позволяя вырваться.
— Я… я просто примеряла, — выпалила я, и тут же поняла, насколько это звучало жалко и неубедительно.
— Примеряла? — он мягко, но неумолимо потянул меня за собой, отводя от зеркала глубже в комнату, к центру, где свет канделябра падал на нас ярче. — Роль? Или, может быть, жизнь? Та, что могла бы быть твоей, будь ты рождена при иных обстоятельствах?
Его слова били точно в цель, я попыталась отступить, но он держал меня.
— Принцесса знает, — сказала я, и в голосе моем прозвучала оборванная гордость. — Это была её идея.
— А ты помогла ей её придумать — о, я в этом не сомневаюсь, — его улыбка стала шире, он отпустил мою руку, но лишь для того, чтобы провести ладонью по моему плечу, по оголенной коже над вырезом платья. Его прикосновение заставляло мурашки бежать по спине. — Селин слишком… правильная для таких игр, а ты… — его пальцы скользнули к ключице, — ты создана для них. В тебе есть эта искра изнанки, той самой, что мы с тобой видели в глазах толпы.
Он знал, знал, как добраться до меня. Он тыкал пальцем в самую кровоточащую рану, и ему нравилось смотреть, как я корчусь.
— Отпустите меня, — прошептала я, но в моем голосе не было силы, лишь подавленная дрожь.
— А ты хочешь этого? — он наклонился так близко, что его губы почти касались моей кожи, когда он говорил. Его дыхание было горячим. — Хочешь, чтобы я отпустил? Или тебе наконец-то надоело притворяться невинной овечкой, которую все могут пнуть? Со мной тебе не придется притворяться, Тея. Я видел тебя настоящей, видел, как ты плакала от боли и унижения, как в твоих глазах зажигался огонь ненависти. Со мной все может быть… иначе, гораздо честнее.
Он выбросил кольцо обратно в бархатный мешочек и сунул его в карман — этим жестом он словно отбрасывал все условности. Теперь это был разговор не между принцем и притворщицей, а между палачом и его жертвой, которые понимали друг друга слишком хорошо.
— Я могу быть с тобой тем, кем не могу быть с ней, — его голос стал соблазнительным, ядовитым. — И ты можешь быть со мной той, кем не можешь быть при свете дня. Здесь нет королев, нет договоров, есть только ты и я. И наша общая игра, разве это не прекрасно?
Он ждал ответа, его рука легла на мою талию, притягивая меня еще ближе. Я чувствовала каждую линию его тела, каждое биение его сердца, которое, казалось, стучало в унисон с моим бешеным пульсом. Страх сковывал меня, но под ним, как черное зеркало, отражалось его отвратительное предложение. Он предлагал свободу быть самой уродливой версией себя, и часть меня, та самая, что помнила боль и гнев, слышала в этом зов родственной души.