Я только что продала свою волю, чтобы защитить того, кто хотел защитить меня, и я была почти уверена, что в этой сделке я проиграла еще до того, как её заключила…
Селин
Я шла обратно по коридорам, и каменные стены, казалось, впитывали в себя остатки чужого жара с моих губ. Я все еще чувствовала призрачное давление его грубых рук, вкус отчаяния, смешанный с полынью и тот странный, предательский трепет, который бежал под кожей, словно я украла что-то запретное и сладкое.
Она моя, — стучало в висках, заглушая стыд. Ее любовь, ее тайны, ее боль — все мое.
Я толкнула дверь в свои покои, все еще пытаясь стряхнуть с себя оцепенение, и замерла на пороге.
Тея стояла посреди комнаты, залитая лунным светом, свечи в канделябре почти погасли, она все еще была в том шелковом платье, и оно сияло на ней призрачным серебром. Но лицо… лицо было белее известки, глаза — огромные, темные, полные невысказанного ужаса. В её руке, сжатой в мертвой хватке, был маленький бархатный мешочек.
Увидев меня, она вздрогнула, словно пойманная на месте преступления.
— Селин… — её голос был беззвучным шепотом.
— Что случилось? — мой собственный голос прозвучал хрипло, я закрыла дверь, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Весь мой недавний пыл мгновенно угас, сменившись холодной, тошной тревогой.
— Он был здесь, — выдохнула она, глядя на мешочек в своей руке, будто это была ядовитая змея. — Ренар, он пришел отдать… это.
Она протянула его мне, я медленно подошла и взяла. Бархат был теплым от ее ладони.
— Он просто… вошел сюда? — спросила я, не в силах отвести взгляд от её бледного, искаженного страхом лица.
— Да, думал, что ты уже спишь, говорил что-то… — она отвела взгляд, её пальцы нервно теребили складки платья. — …о том, что этот момент должен быть особенным, а потом увидел подвеску и понял, что это я, а не ты.
Она умолчала о чём-то важном, я чувствовала это каждой клеткой. Она не рассказала мне, о чем они говорили на самом деле. В её рассказе были зияющие дыры, и сквозь них сочился её немой ужас.
И самое удивительное — я не стала допытываться. Потому что в горле у меня тоже застрял комок непроизнесенной правды о темном коридоре, о грубых губах, о признаниях, предназначенных ей. О том, что я позволила этому случиться, о той ревности, что сейчас копошилась у меня внутри.
Мы стояли друг напротив друга, две лгуньи в одной комнате, разделенные внезапно выросшей между нами стеной из невысказанных слов.
— Я сниму это, — наконец прошептала Тея, указывая на платье, словно оно жгло её кожу.
— Да, — так же тихо ответила я. — Сними.
Она повернулась ко мне спиной, и я молча принялась расстегивать бесчисленные крошечные пуговицы. Мои пальцы касались её кожи, и я чувствовала, как она вздрагивает. От чего же эта дрожь? В ней читалось напряжение, скрытая вина.
Платье, шелестя, упало на пол, она поспешно накинула свою простую сорочку, и будто только тогда смогла вдохнуть полной грудью. Мы обе были снова в своих ролях: принцесса и её девочка для битья, но что-то между нами сломалось, сдвинулось.
Я разжала пальцы и посмотрела на бархатный мешочек в своей руке. Помолвочное кольцо, символ моего будущего, переданное мне через нее… После того, как он понял, что она — не я…
— Он что-нибудь еще сказал? — спросила я, все еще глядя на мешочек.
Короткая пауза.
— Нет, — ответила она. — Только, чтобы ты надела его завтра.
Я кивнула, сжимая бархат в кулаке так, что ногти впились в ладонь. Он оставил его ей, не мне. Он доверил ей передать мне символ нашей помолвки — это был удар, точечный, точный и унизительный. Я ведь так мечтала о том, чтобы этот момент был особенным…
И я поняла, что наша общая клетка только что стала гораздо теснее. Теперь в ней, помимо нас двоих, незримо присутствовали двое других — принц, который дергал за ниточки, и мальчик, чья любовь стала яблоком раздора. И мы молча смотрели друг на друга, понимая, что игра стала смертельно опасной, а мы обе уже сделали свои первые, непоправимые ходы.
Тея
Мы легли в постель, как всегда, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Но сегодня холод исходил не от каменных стен, а от нас самих. Селин лежала неподвижно, её спина была напряжена струной. Я чувствовала, как бьется её сердце — частый, неровный стук, словно у пойманной птицы.
Тишина между нами была густой, тяжелой, наполненной всем тем, что мы не сказали. Я сжимала в кулаке под одеялом память о прикосновении Ренара, о его словах, о той ужасной сделке, что теперь висела надо мной дамокловым мечом. Я ждала, что она заговорит о кольце, о его визите, задаст вопрос, на который мне придется снова солгать, но когда она наконец заговорила, ее слова оказались ледяным душем.