— Я встретила Сайласа, — тихо сказала она в темноту. — По пути в кухню.
Мое собственное сердце замерло. Он здесь, он так близко.
— И… что? — мой голос прозвучал хрипло. — Он… как он?
— Он перепутал меня с тобой, — продолжила она, и в её голосе не было ни удивления, ни насмешки, была плоская, обезличенная констатация факта. — Говорил, что скучал, что думал только о тебе все эти годы.
Она умолчала. Я чувствовала это с той же животной уверенностью, с какой сама только что лгала ей. Она не рассказала, как он выглядел, что именно говорил, в её рассказе была та же зияющая дыра, что и в моем. Дыра, в которой, как я теперь с ужасом понимала, могло скрываться что-угодно.
И тогда с ней что-то произошло, она резко перевернулась ко мне и схватила меня так сильно, что у меня перехватило дыхание. Её пальцы впились в мои плечи, а лицо уткнулось в мое плечо.
— Я никогда тебя не отдам, — её шепот был горячим и отчаянным, он обжигал мою кожу. — Никому, ты слышишь меня? Мне так страшно, Тея. Я не знаю, что будет дальше. Обещай, что всегда будешь рядом. Обещай!
В ее голосе была паника, но не та, что рождается от слабости, это была паника хищника, чувствующего, как у него из-под носа уходит добыча. Цеплялась ли она за подругу или за свою собственность?.. За единственный рычаг влияния в этом безумном мире…
Я не понимала, я видела только свою сторону правды: Ренар, его угрозы, его опасную игру. А она… она видела что-то свое, что-то, что заставило её так яростно меня умолять.
— Я всегда буду рядом, — прошептала я, обнимая её в ответ, пытаясь унять дрожь в её теле и в своем собственном. Это была не ложь — клятва, выжженная на моей душе, даже ценой сделки с дьяволом. — Я не дам ему тебя обидеть. Ренару… Ренару нельзя верить, Селин. Он опасный человек. Он…
— Я знаю, что он опасен! — она резко перебила меня, и в её голосе вдруг прозвучало раздражение, почти злость. Она отстранилась, и в лунном свете я увидела её сжатые губы и напряженный взгляд. — Но он мой жених и это… это все очень сложно.
Она сказала это так, будто мои предостережения были не заботой, а досадной помехой. Будто я пыталась отнять у нее что-то важное. В её взгляде читалось то самое странное напряжение, что возникло, когда я говорила о Сайласе. И тут до меня начало доходить, медленно, как ледяная вода, заполняющая легкие.
Она не боялась, что Ренар опасен для нее. Она боялась, что он опасен для нас, что его интерес ко мне оттолкнет меня от нее. Или, что еще страшнее, — что он увидит во мне что-то, чего нет в ней.
Нет… это просто мои догадки, глупые догадки запутавшейся девушки.
Я не стала спорить, просто притянула её обратно, прижала к себе, чувствуя, как сердце продолжает бешено колотиться.
— Я обещаю, — повторила я ей в темноту. — Все будет хорошо.
Я лгала. И она лгала — мы обе знали, что ничего хорошего уже не будет, но в этой холодной постели, в этой общей лжи, мы цеплялись друг за друга — как два тонущих человека, которые, хватаясь друг за друга, тянут один другого на дно.
Селин
Её обещание повисло в воздухе — «Все будет хорошо». Мы обе знали, что это ложь, но в этой лжи была своя, искривленная правда. Пока мы вместе, мы — сила. Пока я держу её, я держу под контролем все нити этой опасной игры.
Её тело постепенно расслаблялось в моих объятиях, дыхание выравнивалось. Она верила, верила, что наш союз нерушим, что её обещание что-то изменило. А я все еще чувствовала на своих губах чужой жар, привкус Сайласа. Его отчаяние, страсть, предназначенные ей.
Это было невыносимо, я должна была стереть это. Вернуть украденный поцелуй.
Я нежно отстранилась, чтобы посмотреть на её лицо. В полумраке его черты были размыты, и она почти что была мной. Или я — ею. Я медленно приблизилась и коснулась её губ своими.
Это не было похоже на поцелуй Сайласа. Не было в нем той животной ярости, того голода. Это было что-то иное: влажное, собственническое тихое заклинание.
«Ты моя, твое дыхание, твоя близость, твоя преданность — все это мое. И то, что он тебе подарил, теперь принадлежит мне…»
Я ждала, что она вздрогнет, отпрянет, удивится, но она… расслабилась. Её губы мягко ответили на мое прикосновение, и она глубже прижалась ко мне, обвив руками мою шею. Она поняла все совершенно неправильно. Она приняла этот жест отчаяния и ревности за прощение, за возвращение к норме, за подтверждение нашей связи.