— Доброе утро, ваше высочество, — мой ответ прозвучал автоматически. Я позволила ему подвести себя к столу, к моему месту, прямо напротив него.
— Я взял на себя смелость пригласить к завтраку своего верного Сайласа, — невозмутимо продолжил Ренар, садясь. — Полагаю, в вашем суровом климате ему требуется больше сил, чем обычно.
Его слова были обращены ко мне, но его взгляд, быстрый и многозначительный, метнулся к Тее, которая замерла у моего кресла, стараясь стать частью гобелена на стене — в этом взгляде не было ничего случайного. Тея опустила глаза, но я видела, как побелели её костяшки, сжимающие спинку моего стула.
Завтрак начался. Ренар вел непринужденную светскую беседу, он был остроумен, внимателен и обворожителен, обсуждал погоду, планировал прогулки, восхищался архитектурой нашего дворца. И все это время он бросал на Тею эти странные, будто оценивающие взгляды — не грубые, не похотливые, а… какие-то владельческие.
А я сидела, отрезала изысканные кусочки ветчины, подносила их ко рту и чувствовала, как во мне закипает яд. Яд ревности, обиды и страха. Он был моим женихом, он оказывал мне всяческое внимание, но его истинный интерес был направлен на мою тень, а напротив сидел тот, чья настоящая страсть была обращена к той же тени, но чей поцелуй, украденный мною, теперь жёг мне губы своим запретным жаром.
Я была зажата между ними, словно между мечом и плахой, и оба смотрели не на меня…
— …конечно, ваши сады сейчас не так прекрасны, как летом, — говорил Ренар, откладывая нож, — но в этом есть своя, суровая поэзия. Ледяные узоры на ветвях, алмазная пыль на снегу… — Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнула искра расчета, притворяющаяся беззаботностью. — Селин, моя дорогая, я бы не хотел тебя утомлять прогулкой на холоде в такую рань, но, возможно, твоя прелестная подруга… — его взгляд мягко скользнул к Тее, — согласилась бы оказать мне небольшую услугу?
Сердце у меня упало, я почувствовала, как все мышцы тела напряглись.
— Услугу? — прозвучал мой голос, слишком резко для светской беседы.
— Конечно, — он улыбнулся, обращаясь уже к Тее, но его слова были предназначены и мне. — Будь добра, отведи Сайласа в зимний сад, покажи ему фонтаны, что застыли, будто хрустальные скульптуры. Позаботься о нем. Я уверен, ему будет полезен глоток свежего воздуха и… доброе общество.
Он произнес это с такой ядовитой сладостью, что у меня похолодели пальцы. Это была не просьба, а приказ, замаскированный под милость. Он намеренно отправлял их вместе. Неужели он знал?..
Я уставилась на Тею, впиваясь в нее взглядом, пытаясь передать ей весь свой ужас, всю свою запретительную волю.
«Нет. Не смей!»
Но Тея, бледная как полотно, уже делала реверанс, не глядя на меня.
— Как прикажете, ваше высочество, — прошептала она.
Сайлас поднялся молча, его поза была скованной, а взгляд, полный смятения, на мгновение встретился с моим. В нем я прочитала ту же растерянность, что ощущала сама. Он был пешкой в этой игре, но понимал ли это?
— Прекрасно, — Ренар с удовлетворением наблюдал, как они уходят, два силуэта, исчезающих в дверном проеме, потом он повернулся ко мне, и его улыбка стала иной — более личной, более опасной. Теперь мы остались одни, и тишина в зале зазвенела, как натянутая струна.
Тея
Морозный воздух сада обжег легкие, словно тысячи игл. Я шла по сверкающей аллее, чувствуя, как Сайлас идет рядом, и между нами натянута невидимая стена из неловкости. Вокруг царило ослепительное, безмолвное великолепие: ветви деревьев, одетые в ледяной панцирь, гнулись под тяжестью сверкающих гирлянд. Застывшие фонтаны были похожи на хрустальные дворцы, возведенные самой зимой. Солнце, слепяще-яркое, играло в миллионах льдинок, рассыпая радужные блики, но не давая ни капли тепла. Было так красиво, что перехватывало дыхание, и так холодно, что костенела душа.
Мы молча прошли несколько шагов. Тишина давила сильнее зимнего неба.
— Мне… мне дали горячую ванну сегодня утром, — вдруг проговорил Сайлас, и его голос, грубоватый и непривычный к тихим разговорам, прозвучал неестественно громко в этой морозной тишине. — С мылом. Я не помню, когда последний раз…
Он не договорил, сжав руки в кулаки. Я посмотрела на него краем глаза: чистая кожа на его скулах, темные, еще влажные волосы… Он пах не потом и пылью, а мылом и свежей шерстью, и этот простой, бытовой признак заботы резанул меня острее любого ножа. Я знала истинную цену этой ванны. Знало ли его тело, что его отмыли для демонстрации, как отмывают инструмент перед использованием?