Это было последней каплей. Слово «они» прозвучало как приговор.
— Довольно! — мой голос прозвучал оглушительно тихо после её крика. В нем не было ни гнева, ни оправданий. Лишь ледяная, окончательная усталость. — Я сказала все, что должна была сказать. Правила неизменны. Теперь ты можешь идти.
Я видела, как в её глазах что-то погасло. Последняя искра надежды, что я одумаюсь, что мы вернемся к тому, где были раньше. Её плечи сгорбились, и она, не сказав больше ни слова, развернулась и выбежала из комнаты. Приглушенные рыдания долетели до меня, пока она не скрылась в своей маленькой смежной комнатке.
Дверь захлопнулась. Тишина, наступившая после её ухода, была оглушительной. Я осталась стоять одна посреди своих роскошных покоев, и только сейчас позволила себе дрогнуть. Рука непроизвольно поднялась к груди, где сжималось то самое болезненное, живое место.
«Она права», — прошептало во мне что-то маленькое и несчастное. Во всем права. Это мерзко, это несправедливо. Я отнимаю у нее все.
Но тут же, как щит, поднялась холодная, тяжелая мысль. Мысль о военных коридорах, о карте на столе у матери, о судьбе королевства, что теперь лежала и на моих плечах.
Но долг… Долг вынуждает быть жестокой. Долг требует жертв. Её чувства… её любовь… это та цена, которую мы должны заплатить за выживание. Это ужасно. Это несправедливо, но это единственный путь.
Я медленно подошла к окну и уставилась на заснеженные вершины гор — те самые, проход через которые мы, возможно, должны были отдать. Я чувствовала себя самой большой предательницей в мире. Но впервые в жизни я понимала, что быть предательницей — это не всегда выбор. Иногда это необходимость и от этого осознания на душе становилось не легче, а лишь пустыннее и холоднее.
Глава 18. Пир поражения
Селин
Ночь была долгой и холодной. Я ворочалась в своей огромной постели, впервые за много лет чувствуя, как простыни леденеют от пустоты. Раньше это тепло, этот тихий вздох за спиной были данностью. Теперь их отсутствие было физической болью, постоянным напоминанием о трещине, что прошла между нами.
Но когда первые лучи утра пробились сквозь мутное стекло, я встала, отряхнув слабость, как пыль с платья. Жалость к себе была роскошью. У меня был план.
Я не стала звать Тею. Вместо этого я надела одно из тех платьев, что мать сочла бы слишком вольными для незамужней девушки — из светло-серого шелка, с глубоким вырезом и рукавами, сквозь которые угадывались контуры плеч. Оно не кричало, а скорее об интимности шептало, и в этом был весь расчет.
Кухня уже кипела жизнью. Повара и служанки замерли в изумлении, увидев меня. Я коротко отдала распоряжения, выбрав самые изысканные, но легкие блюда: сладкие груши в меду, теплый хлеб с пряностями, запеченную дичь с ягодами. Я наблюдала, как их упаковывают в изящную плетеную корзину, а затем, не позволив никому себя опередить, взяла её сама.
Сердце колотилось где-то в горле, пока я шла по коридорам в покои Ренара. Это была вольность, граничащая со скандалом. Принцесса, разносящая завтрак… Но именно в этом и был смысл — сломать ожидания, показать ему не официальную невесту, а женщину, которая может быть непредсказуемой.
Я постучала в его дверь легким, уверенным движением. Сайлас, открывший дверь, остолбенел.
— Я принесла завтрак его высочеству, — сказала я, не дожидаясь вопросов, и шагнула внутрь.
Ренар стоял у окна, спиной ко мне, он был в простой рубашке и мягких штанах, его белокурые волосы были слегка растрепаны. Он обернулся на шум, и на его лице застыло самое ценное, чего я могла добиться, — чистое, немое удивление, оно сменилось медленным, оценивающим интересом. Его взгляд скользнул по моему платью, по корзине в моих руках, и в его глазах вспыхнули те самые искорки азарта, которые я надеялась увидеть.
— Принцесса, — произнес он, и в его бархатном голосе прозвучала легкая, приятная насмешка. — Вы сами? Какая честь видеть вас так рано утром.
— Некоторые моменты должны оставаться приватными, — ответила я с той самой загадочной улыбкой, которую репетировала перед зеркалом. — Разве не так? Я подумала, вам может наскучить наша чопорная столовая.
Я подошла к низкому столику и начала, не спеша, расставлять яства. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и пристальный. Каждое мое движение было теперь частью спектакля. Я наклонилась, чтобы поставить тарелку, давая шелку платья обтянуть бедра. Налила ему подогретого вина в массивный кубок, протягивая его так, чтобы наши пальцы едва коснулись.