— Вам записка от королевы, — она протянула мне записку, потупив взор.
Я развернула лист, пробегая взглядом по строчкам.
«Сегодня вечером на ужине я ожидаю твоё присутствие. Наше положение нестабильно, я рассчитываю, что внимание наследницы растопит лед и поможет делу. Я ожидаю от тебя учтивости и деликатности — Элария хочет озвучить какие-то свои особые условия… Это загадка для всех нас, будь готова ко всему. Твой долг — согласиться на все, что они предложат».
Ирония судьбы была такова, что я чуть не расхохоталась. Сейчас, когда каждый мускул дрожал от унижения, а внутри выл голос ярости и боли, я должна была изображать деликатность и проявить внимание…
Вечер. Всего несколько часов, чтобы собрать в кучу осколки своего достоинства и надеть маску. Я подошла к распахнутому гардеробу: платья, одно другого роскошнее, висели безмолвными укорами. Алые, как кровь, сапфировые, как ночь, изумрудные… Все они кричали о статусе, о власти, которой у меня не было. Они были доспехами, которые сегодня казались неподъемными.
Я провела рукой по рукаву платья цвета слоновой кости, расшитого серебряными нитями. Оно было красивым, невинным и абсолютно фальшивым, как и все, что меня сейчас окружало.
В зеркале отразилось другое лицо — Тея аккуратно вошла, стоя на пороге спальни, прислонившись к косяку. Её глаза, голубые и бездонные, были полны молчаливого осуждения. Она смотрела на мое утреннее платье, на мой растрепанный вид, и в её взгляде читалось все: и знание, и презрение.
— Красивое платье, — сказала она наконец, и её голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Для утреннего визита к принцу… очень подходящее. Настолько… откровенное. Интересно, новые правила, которые ты вчера провозгласила, для всех одинаковы? Или только для меня, пока ты сама наносишь визиты в покои мужчин в одиночестве?
Горечь подступила к горлу. Она не понимала, она видела лишь поверхность — платье, визит, — не видя пропасти, в которую я шагнула, и того позора, в котором оказалась.
— Ты ничего не понимаешь, — выдохнула я, отворачиваясь от зеркала. Голос дрожал, срывался. — Ты думаешь, это была прихоть? Лёгкая утренняя прогулка? Я пыталась… Я должна была что-то сделать! Узнать, что происходит! Мы висим на волоске, Тея! Нас могут разменять, как пешек, продать, уничтожить! Я пыталась взять под контроль то, что еще можно контролировать!
Она покачала головой, и в её глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодное, обидное неверие.
— Контроль? — она фыркнула. — Это выглядело как отчаянная попытка привлечь внимание. Как уличная девка, которая приносит завтрак в откровенном наряде, надеясь, что её позовут остаться. Ты так боялась, что он потеряет интерес, что решила опередить события? Прыгнуть в его постель первой, пока есть возможность выторговать себе место получше?
Каждое её слово было как нож, потому что в самом темном уголке души этот страх действительно жил, но услышать это от нее… От Теи, которая должна была понимать меня лучше всех…
— Замолчи, — прошипела я, чувствуя, как по телу разливается знакомый, пьянящий жар ярости. Он был единственным, что могло заткнуть ту дыру от стыда и страха, что разверзлась внутри.
— Почему? Правда колет? — она не отступала, её спокойствие было невыносимым. — Вчера ты читала мне нотации о судьбах королевств, а сегодня сама бежишь к нему, когда еще не рассвело. Где твои высокие принципы, Селин? Или они действуют только для прислуги?
Это было последней каплей. Слово «прислуга», произнесенное с такой горькой насмешкой, перечеркивало все — наше детство, наши секреты, наши слезы, которые мы вытирали друг у друга на плече. В её глазах я была теперь не Селин, а хозяйка, принцесса, которая пользуется двойными стандартами.
Я больше не думала. Я не могла думать, лишь чувствовала ослепительную, белую вспышку боли и гнева. Я в несколько шагов преодолела расстояние между нами, рука поднялась и опустилась сама по себе, с резким, оглушительным хлопком, от которого зазвенело в ушах.
Пощечина.
Тея отшатнулась, прижав ладонь к щеке, на которой проступал красный след от моих пальцев. Её глаза, широко раскрытые, смотрели на меня с шоком, болью и… странным удовлетворением. Как будто она этого и ждала, как будто этот удар лишь подтверждал все её самые худшие подозрения обо мне.
Мы замерли, тяжело дыша, две стороны одной треснувшей медали. Тишина в комнате стала густой и звенящей, как натянутая струна, и в этой тишине я наконец увидела непоправимость того, что только что совершила. Я не просто ударила её, я разрубила последнюю нить, что связывала меня с тем человеком, которым я была когда-то. С той Селин, которой больше не существовало…