Мы стояли, как два изможденных бойца после схватки, в густом, звенящем молчании. Воздух был тяжелым от невысказанного, от той пропасти, что разверзлась между нами за последние минуты. Я смотрела на её покрасневшую щеку, на отпечаток моих пальцев, и внутри все сжималось в ледяной ком: стыд, гнев, отчаяние.
Она первой отвела взгляд. Молча повернулась и пошла к двери, её плечи были напряжены, спина — прямая, как клинок.
— Стой, — мой голос прозвучал хрипло, не как приказ, а как просьба утопающего. Она замерла, не оборачиваясь. — Вечером… мне нужна помощь с платьем и прической. Я не смогу справиться сама…
Это было максимальным признанием слабости, на которое я была сейчас способна. Призыв к перемирию, брошенный поверх руин нашего доверия.
Тея медленно кивнула, все еще глядя в дверь.
— Как прикажете, принцесса…
— До вечера ты свободна…
Она вышла, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Я осталась одна с призраком той, кем только что была, и с дамокловым мечом грядущего вечера.
***
Я стояла перед зеркалом в одном лишь нижнем белье и роскошном пеньюаре, глядя на свое отражение как на чужое. Лицо было бледным, под глазами — синева. Никакие травы и притирания не могли скрыть внутреннего опустошения.
Вошла Тея, она двигалась бесшумно, её лицо было застывшей маской вежливости. На щеке все еще виднелся легкий розовый след, или это я видела его, ощущая вину…
— Ваше высочество, — произнесла она без интонации. — Вы готовы?
Мы не обменялись ни словом. Процесс одевания превратился в странный, безмолвный ритуал. Она помогала мне надеть корсет, затем — то самое платье цвета слоновой кости. Её пальцы, быстрые и умелые, застегивали крошечные пуговицы на спине. Она укладывала мои волосы в элегантную, но не вычурную, чтобы казаться сдержаннее, прическу, вплетая в них жемчужные нити. Она делала все безупречно, с холодной, отточенной эффективностью, и в этой безупречности было больше отчуждения, чем в любой ссоре.
Когда она наносила последние штрихи, я посмотрела на наше отражение в зеркале: две куклы. Одна — нарядная принцесса, готовая к балу. Другая — её тень, исполняющая обязанности. Между нами лежала целая жизнь, которую мы больше не могли разделить.
— Готово, — тихо сказала Тея, отступая на шаг.
Я поднялась. Платье было тяжелым, корсет сдавливал грудь, мешая дышать, но это было ничто по сравнению с тяжестью в душе.
— Спасибо, — выдавила я, глядя на её отражение.
Она молча поклонилась и вышла.
Я осталась одна, готовая выйти на сцену и сыграть самую трудную роль в своей жизни. Роль счастливой невесты, согласной на все условия, пока за стенами этой комнаты её королевство готовились принести в жертву, а её собственное сердце было разбито в прах.
***
Дверь распахнулась, и глашатай громко возвестил мое имя. Я сделала шаг вперед, и сотни глаз устремились на меня. Ткань платья шелестела, жемчуг холодно отсвечивал в свете тысяч свечей, а внутри все сжималось в ледяной ком.
Зал был полон, наши придворные в своих лучших нарядах, вельможи, послы — все слилось в пестрый, гудящий ковер. И все они смотрели на меня с немым вопросом, с надеждой, с любопытством.
«Спасительница, разменная монета» — я видела в их взглядах отзвуки и то, и другого.
Мой взгляд скользнул к возвышению, где стояли высокие стулья для королевской четы. На одном, прямом и жестком, сидел отец, его поза была неестественно прямой, руки с белыми костяшками сжимали резные подлокотники. Он смотрел прямо перед собой, но взгляд его был пустым, устремленным в какую-то точку за стенами замка. Казалось, он видел крах всего, что строил всю свою жизнь.
Рядом, в кресле чуть меньше, восседала мать. Её осанка, как всегда, была безупречна, словно выточена из мрамора, на лице — привычная, отстраненная маска величия, но я, знавшая каждую её морщинку, видела и другое. Легчайшее напряжение в уголках губ, стеклянный блеск в глазах, — она напоминала изысканную фарфоровую куклу, которую поставили на полку слишком близко к краю и которая вот-вот разобьется.
Напротив, на другой стороне возвышения, где должны были располагаться элариские гости, было пусто. Три роскошных кресла, обитых пурпурным бархатом, ждали своих хозяев. Эта пустота была красноречивее любых слов. Она кричала о пренебрежении, о демонстрации силы.