Во рту пересохло, я представила её в том самом шелковом платье, гордую и прекрасную, идущую к нему.
— Она пыталась играть в опасные игры. Соблазнять, выведывать информацию, думала, что её юное очарование и откровенное платье откроют ей все двери, — он усмехнулся. — Глупенькая девочка, она не понимает, что с такими, как я, нужно играть по другим правилам.
Он помолчал, наслаждаясь напряжением, нависшим в воздухе.
— Я поставил её на место, буквально, — его голос стал тише, интимным, полным сладостного злорадства. — Я заставил её встать на колени передо мной и попросить.
Мир покачнулся. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. На колени. Гордая, неприступная Селин. Та, что только что ударила меня за то, что я говорила правду…
— Её унижение было… восхитительно, — продолжил Ренар, наблюдая за сменой выражений на моем лице. — Видишь ли, для тебя, Тея, унижение — это привычная данность, а для нее… для нее это было впервые. И видеть, как ломается такое чистое, гордое существо… Разве это не прекрасно?
Он подошел ко мне вплотную, его палец лег на мою щеку, туда, где несколько часов назад горел след от руки Селин.
— И теперь я спрашиваю тебя, — прошептал он, и в его глазах плясали дьявольские искорки. — Скажи честно, приятно ли тебе это знание? Приятно ли осознавать, что в моей власти поставить на колени даже её? Твою госпожу? Чувствуешь ли ты, как в глубине души, в самых темных уголках, рождается странное, грешное удовлетворение от того, что и она теперь познала твою долю? Что она не так уж и недосягаема?
Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Ужас и какое-то темное, постыдное, предательское чувство, похожее на торжество, боролись во мне. Он был прав, это знание било по всем моим ранам, но в то же время… приносило странное, горькое облегчение. Она не была неприкасаемой богиней, она была такой же жертвой, как и я. Просто её падение оказалось сокрушительнее.
Я опустила взгляд, чтобы не видеть его торжествующей улыбки, и выдохнула, заставляя каждое слово пробиваться сквозь ком в горле.
— Это… неправильно. Радоваться чужому унижению — низко и подло.
Я подняла на него глаза, и в этот миг в моем голосе зазвучала не дрожь, а хрупкая, но настоящая твердость.
— Но да, мне… неприятно это признавать, но... В глубине души… есть капля той самой грешной радости. Не из-за её боли, а от того, что я наконец вижу — она не из мрамора и не из стекла. Она такая же хрупкая. И она… не неприкасаема.
Я произнесла это, и будто камень свалился с души. Я призналась в самом темном, в чем боялась признаться даже самой себе, и в этом признании была своя свобода.
Ренар медленно улыбнулся — улыбкой человека, получившего именно то, чего он хотел. Он поймал меня не на лжи, а на откровенности, и это было куда ценнее.
— Прекрасно, — прошептал он. — Вот теперь наш договор действительно скреплен чем-то большим — правдой.
Он улыбнулся, прочитав ответ в моих глазах.
— Видишь, — сказал он мягко, почти по-отечески. — Наша сделка начинает приносить плоды. А теперь… готовься. Скоро я скажу тебе, что делать дальше. А пока… наслаждайся этим знанием, оно целительно.
Он уже поворачивался к камину, будто собираясь отпустить меня, но я нашла в себе силы задать вопрос, который вертелся у меня на языке.
— А разве вас… разве принца не ждут на приеме? — тихо спросила я. — Туда ушла принцесса.
Ренар медленно обернулся, и на его лице расцвела улыбка, полная сладостного презрения.
— О, еще как ждут, — он сделал паузу, наслаждаясь собственным могуществом. — Мне нравится заставлять их ждать. Каждая лишняя минута — это напоминание вашему королю, кто здесь теперь задает правила. Они там, наверное, уже изнывают от унижения, — он бросил взгляд на резные песочные часы на камине. — Но ты права. Рано или поздно даже самый занимательный спектакль нужно завершить. Мне все же придется явиться.
Он отошел к массивному креслу, где висела его парадная мантия — тяжелая, из черного бархата, отороченная темным мехом и расшитая золотыми нитями.
— Подай, — бросил он через плечо.
Я на мгновение застыла, затем машинально подошла и сняла мантию. Тяжелая ткань обвилась вокруг моих рук. Ренар встал ко мне спиной, ожидая.
Я накинула мантию ему на плечи, пытаясь не касаться его. Пальцы плохо слушались, но я справилась, берясь только за прохладную, скользкую подкладку. Я потянулась, чтобы застегнуть массивную золотую пряжку на его груди, но в этот момент его рука молниеносно схватила меня за запястье.