– Да пошло оно всё! – теперь он просто орёт, и все смотрят на нас. – Мы же наконец стали налаживать отношения! Я привёл тебя в компанию, как свою девушку. И тебя приняли. И это твоя благодарность, да? Ты раздвигаешь ноги перед первым попавшимся бандитом, как последняя шлюха!
Пощёчина. Звонкая. Сильная. Моя ладонь горит.
Рома замирает. Щека краснеет.
– Не смей, – голос мой дрожит. – Не смей так со мной разговаривать. Ты мне никто.
– Теперь я никто? А как же дружба?
– Друзей не называют шлюхами.
Его кулаки сжимаются. Мне кажется, что он ударит сейчас. Но Рома наклоняется ближе и шепчет, тихо и ядовито:
– Я расскажу твоему отцу. Всё. Про вас. Про то, какая ты на самом деле.
– Ты не посмеешь.
– Посмотрим.
Разворачивается и уходит.
Вокруг шепчутся. Кто-то снимает на телефон.
Хватаю сумку и выбегаю из универа.
***
Такси останавливается у кованых ворот. Особняк Монстровых. Белый, огромный, утопающий в лесном массиве.
Не знаю, зачем приехала. Знаю только, что не могу больше ждать. Не могу сидеть и смотреть в пустой экран.
Подхожу к воротам. Палец зависает над кнопкой домофона.
Что я скажу? «Привет! Я тут хочу проверить, жив ли Ваш сын, потому что он мне не отвечает»??
Внезапно ворота открываются. Вздрогнув, отступаю на шаг. И оборачиваюсь на тихий шорох шин подъезжающей машины.
Чёрный Порше. Тонированные стёкла.
Опускается окно, и я вижу Богдана. Он хищно улыбается мне. Губа у парня разбита, на скуле – яркий синяк.
– О, какие люди! Маленькая Волкова собственной персоной, – усмехается Богдан.
– Где Апрель?
– А вежливо поприветствовать? Нет? – он цокает языком. – Папа плохо воспитал?
– Где он?
Богдан откидывается на сиденье. Разглядывает меня, как букашку под лупой.
– Понятия не имею. Шляется где-то.
– Он не отвечает. Второй день.
– Да? – брови ползут вверх в притворном удивлении. – Странно. Может, занят. Девочки, вечеринки, всё такое. Ты же знаешь моего братца – он у нас популярный.
Внутри что-то сжимается.
– Ты врёшь.
– Может, и вру, – пожимает плечами. – А может, и нет. Может, ты ему просто надоела. Бывает, знаешь ли. Поигрался – и выбросил.
– Заткнись.
– Ой, больная тема? – он подаётся ближе ко мне, голос становится вкрадчивым. – Слушай, я тебя понимаю. Апрель умеет... впечатлить. Но не обольщайся, малышка. Ты для него – развлечение. Способ позлить папочку. Не более.
– Ты не знаешь, о чём говоришь.
– Не знаю? – смеётся. – Я его брат. Я знаю его лучше, чем он сам. И поверь мне – через неделю он о тебе и не вспомнит. Найдёт другую дурочку, которая поверит в его...
– Богдан, – за спиной раздаётся чей-то голос. Низкий и властный.
Оборачиваюсь. У ворот стоит Валерий Монстров. Высокий, седой, в дорогом пальто. Лицо непроницаемое, глаза – холодные, оценивающие – смотрят прямо на меня.
– Отец, – голос Богдана мгновенно меняется. – Я как раз...
– Я слышал.
Валерий переводит взгляд на меня.
– Алиса Волкова?
Киваю. Голос куда-то пропал.
– Дочь Геннадия.
Не вопрос. Утверждение.
– Да.
Он смотрит на меня изучающе. Я чувствую себя голой под этим взглядом. Словно он видит всё: и страх, и отчаяние, и глупую надежду, которая привела меня сюда.
– Апреля нет дома, – говорит наконец. – И тебе лучше уехать.
– Но...
– Это не просьба.
Богдан ухмыляется. Торжествующе, мерзко.
– Слышала? Папа сказал – вали.
– Богдан, – голос Валерия не повышается, но Богдан замолкает мгновенно. – В дом. Сейчас.
Парень пожимает плечами и закрывает окно. Машина медленно проезжает мимо меня, мимо отца, дальше, к дому. Мы остаёмся одни – я и отец Апреля.
Он делает шаг ко мне. Ближе. Ещё ближе. Поджилки у меня почему-то трясутся.
– Ты похожа на мать, – говорит тихо.
Что?
– Я знал твою мать. Давно. Хорошая была женщина.
Не знаю, что ответить. Стою как вкопанная.
– Послушай меня внимательно, – продолжает он. – Апрель... сложный. И то, что между вами – сложно. Но если ты хочешь ему добра – держись подальше. От этого дома. От моей семьи. От всего, что связано с нашей семьёй.
– Почему? – моё отчаяние невольно вырывается наружу.
– Потому что рядом с нами люди сгорают, – он смотрит мне в глаза. – А ты уже обожглась. Я вижу.
С трудом сглатываю. В горле – ком.
– Я люблю его.
Валерий молчит. Потом что-то мелькает в его взгляде – что-то почти человеческое. Почти тёплое.
– Тогда мне тебя жаль.
Разворачивается и уходит. Ворота закрываются. Я остаюсь одна.