– К чему ты это рассказываешь?
Он подходит ближе. Смотрит на меня сверху вниз.
– К тому, что ты совсем как он. Копия. Алиса была с Ромой. С детства. Он любит её, заботится о ней. А потом появляешься ты – и всё рушится. Вторгаешься – и ломаешь жизнь, забираешь чужое. Как твой отец когда-то, появившись в жизни твоей матери...
– Алиса – не вещь. Её нельзя забрать.
– Но можно вскружить ей голову, задурить девчонку. Можно сделать так, что она забудет обо всём – о семье, о друзьях, о будущем. Ради чего? Ради парня, который бросит её, как только наиграется?
Встаю. Резко. Стул отлетает назад.
– Я не брошу.
– Твой отец тоже так говорил.
– Я – не мой отец!
Голос срывается. Но Волков смотрит спокойно, почти равнодушно.
– Может, и не он, – говорит тихо. – Но ты – его сын. И этого достаточно. Убирайся из моего кабинета. И держись от Алисы подальше. Это последнее предупреждение.
– А если нет?
Он улыбается. Холодно, жёстко.
– Тогда я сделаю так, что ты пожалеешь о том дне, когда родился.
Разворачиваюсь и иду к двери, на ходу цедя сквозь зубы:
– А может, я сделаю так, что ты не найдёшь ни меня, ни Алису.
– Апрель! – рявкает он.
Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.
– Твоя мать была хорошей женщиной, – голос Волкова тихий, почти мягкий. – Она заслуживала лучшего. Алиса тоже заслуживает лучшего. Не поступай, как твой отец.
Выхожу. Дверь хлопает за спиной.
Да пошёл ты!
На улице закуриваю. Руки трясутся.
«Ты – как он».
«Вторгаешься, ломаешь, забираешь чужое».
«Копия».
Затягиваюсь. Глубоко. Дым царапает горло.
Это неправда. Я – не он. И никогда не буду им.
Но голос Волкова не исчезает. Крутится в голове, сверлит, выжигает изнутри.
Алиса была с Ромой с детства. Я пришёл и всё сломал. Как отец когда-то.
Телефон вибрирует. Достаю.
Алиса: Была у твоего дома. Богдан сказал, что тебя нет. Апрель, что происходит? Пожалуйста, ответь. Мне страшно. Если не ответишь, я больше никогда не напишу.
Смотрю на экран. Пальцы зависают над клавиатурой.
«Ты – как он».
Убираю телефон. Не отвечаю.
Иду к машине.
Внутри пусто. Холодно. Мертво.
Глава 39. Толчок.
Алиса
Крадусь по коридору. Доски пола предательски скрипят под ногами. В гостиной бубнит телевизор, синие отсветы пляшут по стене. Отец смотрит какое-то ток-шоу, Ольга на ночной смене – путь свободен. Осталось только добраться до прихожей, натянуть кроссовки и...
– Алиса! Подойди ко мне.
Чёрт.
Замираю у двери. Секунду думаю притвориться, что не услышала, но голос отца не терпит возражений. Поэтому послушно захожу в гостиную.
Он сидит в кресле, держа в руке пульт. На экране орут какие-то тётки, но отец смотрит не на них, а на меня. Взгляд цепкий, полицейский. Осматривает с головы до ног: спортивные штаны, худи, жилетка поверх него.
– Ну и куда ты собралась на ночь глядя?
– С Ромой погулять.
– Врёшь.
– Нет.
Он щурится, впившись в меня глазами. Я выдерживаю его взгляд со спокойным видом. Научилась за последние годы.
– Покажи телефон.
– Пап...
– Телефон.
Достаю. Открываю переписку с Ромой, показываю.
«Алис, давай увидимся, надо поговорить».
Второе сообщение – «Жду на Пирсе 13» – пролистываю быстро, будто случайно.
Отец смотрит на экран. Потом на меня.
– Ладно, иди, – откидывается в кресле. – Сегодня холодно, не шарахайтесь по улицам допоздна.
Холодно – это плюс семь. Для нашего региона и правда дубак, особенно у воды.
– Спасибо, пап.
Выскальзываю в прихожую, пока он не передумал. Кроссовки, ключи, дверь.
На улице пахнет морем и сырой землёй. Вызываю такси, прыгая с ноги на ногу – ветер пробирает даже сквозь жилетку.
Еду не ради Ромы. Еду, потому что это Пирс 13. Потому что там может быть Апрель. Потому что три дня молчания – это слишком. Потому что схожу с ума. Я себе столько всего надумала...
Мне очень страшно. Страшно вновь быть брошенной, ненужной... Но ещё страшнее узнать, что у Апреля какие-то проблемы.
Иначе как ещё всё это объяснить?
Пирс встречает музыкой и рыжим светом костра. Народу много – человек сорок. Кто-то танцует, кто-то пьёт у перил, кто-то целуется в тени.
Пробираюсь сквозь толпу, ищу глазами знакомые лица. Феликс с бутылкой пива, Остап рядом с ним. Степан уткнулся в телефон. Апреля нет...
А вот Богдан здесь. Стоит у костра, сложив руки на груди. Заметив меня, приподнимает бровь. Взгляд надменный, оценивающий – как в прошлый раз, у ворот. Разбитая губа всё ещё не зажила, синяк на скуле пожелтел по краям.