– Прости, – говорю тихо. – Это всё из-за меня.
– Нет. Это из-за Ромы. И если ты начнёшь сейчас спорить, я позову медсестру, и тебя вернут в палату.
Она говорит это с улыбкой. Знаю, что она так не сделает, и улыбаюсь в ответ почти искренне.
Проблема в том, что чувства, которые я испытываю из-за случившегося, вкупе с моим агрессивным характером не дают мне беззаботно улыбаться, пока этот ублюдок сидит в участке, а не лежит на дне морском. Как отпустить эту ситуацию, не имею не малейшего понятия.
Люди привыкли видеть во мне монстра. И мне, наверное, впервые хочется сказать им: «Да, я такой и есть».
Лежим, играя пальцами друг друга. Переплетаем их, нежно касаемся подушечками.
– Алиса... Я хочу уехать из Ривьера-сити. Насовсем, – говорю негромко.
Она слышит, но ничего не отвечает. Долго. Я продолжаю:
– В Подмосковье. Там есть люди, которые могут помочь мне встать на ноги. Я всё продумал. План есть, перспективы есть. Можно начать заново. Без отцов, без их вражды, без всего этого дерьма.
– Ты... Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой? – спрашивает робко.
– Это всё, чего я хочу. Но не надо принимать решение сейчас. Подумай...
Глава 42. Одно крыло.
Алиса
Апреля выписали через три дня, как и обещали. А я осталась – с капельницами, антибиотиками и бесконечным кашлем, который выворачивает наизнанку.
Мой телефон утонул где-то там, в море, и отец привёз новый. Мы с Апрелем теперь постоянно на связи.
Не пропадает больше, всегда отвечает или пишет первым. Но я всё равно всегда боюсь, что однажды вновь наступит это молчание. Что он снова куда-то денется. Например, уедет без меня.
Но он пока со мной.
А ровно в два часа каждый день дверь палаты открывается – и появляется он. С цветами, конфетами. С дурацкими журналами, которые покупает в киоске у входа. Однажды притащил плюшевого медведя размером с подушку – я смеялась так, что снова закашлялась.
Мы разговариваем часами. Обо всём и ни о чём. О Подмосковье, куда собираемся уехать. О том, чем будем заниматься. О том, какую квартиру снимем, и какого цвета будут шторы.
Глупости. Мечты. Но от них становится теплее.
Отец приезжает тоже – каждый вечер после работы. Сидит на стуле у кровати, расспрашивает врачей, хмурится на мои шутки. Про Апреля мы не говорим. Будто его не существует. Но отец знает. Конечно, знает. Медсёстры наверняка докладывают – кто приходит, когда, с чем.
Он молчит. И я молчу тоже. Хрупкое перемирие.
В воскресенье врач разрешает мне выйти из больницы, правда, только до вечера. Первая вылазка за десять дней – голова кружится от одной только мысли о свободе. Пусть и кратковременной.
Апрель ждёт у входа, прислонившись к машине. Заметив меня, улыбается и открывает дверь.
– Карета подана.
– А байк где?
Сажусь на пассажирское сиденье, вдыхаю запах кожи и вишнёвого дыма его сигарет.
– Тебе нельзя мёрзнуть. Врач сказал.
– С каких пор ты слушаешь врачей?
– С тех пор, как чуть не потерял тебя.
Он садится за руль, заводит мотор. Смотрит на меня – серьёзно, без улыбки.
– Куда хочешь?
Я думала об этом всю неделю. Лёжа в палате, глядя в белый потолок, слушая пиканье мониторов. Думала о том, что хочу сделать, когда наконец выберусь из этих стен.
– Хочу татуировку.
Апрель приподнимает бровь.
– Чего? Татуировку?
– Ага.
– Серьёзно?
Вижу, что он в шоке.
– Вполне.
Он хмыкает, барабанит пальцами по рулю.
– Отец твой меня прикопает где-нибудь в лесополосе. Решит, что это я тебя надоумил.
– Ну и пусть думает, что хочет, – пожимаю плечами. – Моё тело – моё решение.
– Это да, но...
– Апрель, – поворачиваюсь к нему, – я чуть не утонула. Чуть не умерла. И всё, о чём думала там, под водой – что ничего не успела. Даже чёртову татуировку сделать.
Он замолкает. Смотрит на меня долго, внимательно. Наверное, надеется, что я сейчас откажусь от этой идеи.
Но я не отказываюсь.
– Ладно, – говорит наконец. – Знаю одно место. Там мне первые набивали, ещё в шестнадцать. Мастер нормальный, не халтурщик.
И выруливает со стоянки.
Тату-салон называется «Чёрная игла». Маленький, зажатый между ломбардом и шаурмячной, с мигающей неоновой вывеской над входом. Внутри пахнет антисептиком и чем-то сладковатым.
– О, какие люди!
Из-за стойки поднимается парень лет тридцати пяти, руки в татуировках до запястий, в ухе – тоннель.
– Апрель, сто лет тебя не было!
– Здорово, Дима.
Они обмениваются рукопожатием.
– Да всё некогда, сам знаешь.
– Знаю, знаю. Наслышан о твоих приключениях, – Дима переводит взгляд на меня. – А это кто у нас?