Её жизнь в обмене на их будущее — это была справедливая сделка, самая важная сделка в её юридической карьере. Он умел ценить преданность, и Лиза знала: став его щитом, она купит своим близким право на жизнь, которое сама уже давно потеряла. Лучше пусть пуля найдет её сейчас, чем враги Шторма превратят её в рычаг давления на него позже. Смерть казалась ей меньшим злом, чем роль живой мишени, из-за которой могут пострадать те, кого она любит.
— Шторм! — ее голос потонул в шуме толпы, но она уже сорвалась с места.
Он не слышал. Он как раз смеялся над какой-то шуткой. Стрелок на балконе замер, палец лег на спусковой крючок.
Лиза не помнила, как преодолела расстояние до него. Синее платье мешало бежать, каблуки стучали по паркету, но в её сознании существовала только одна точка — широкая спина в черном пиджаке.
В тот момент, когда тишину (или ей только так показалось?) разорвал хлопок, Лиза врезалась в него. Она не просто толкнула его — она обхватила его руками, закрывая собой, наваливаясь всем телом, пытаясь вдавить его в холодный мрамор колонны.
Резкий толчок в плечо выбил воздух из легких. Это не было больно — сначала просто горячо, будто кто-то приложил к коже раскаленное клеймо. Лиза почувствовала, как её инерция заставляет Шторма пошатнуться.
— Лиза?! Что ты… — его голос был полон недоумения, пока он не увидел её лицо.
В следующую секунду зал взорвался криками. Ганс уже выхватил оружие, охрана ринулась к лестницам. Шторм мгновенно перехватил Лизу, его руки стальными тисками обвили её талию, не давая упасть.
— На пол! Все на пол! — гремел голос Ганса.
Шторм опустился на колено, увлекая Лизу за собой, закрывая её своим телом от возможных новых выстрелов. Его лицо, обычно непроницаемое, теперь выражало дикую, первобытную ярость вперемешку с ужасом.
— Лиза… Лиза, посмотри на меня, — он быстро ощупывал её, и когда его ладонь коснулась её плеча, она окрасилась в густой рубиновый цвет. Синее шелковое платье стремительно темнело.
— Я увидела… блеск, — прошептала она, чувствуя, как силы покидают её быстрее, чем в тот раз в саду. Но теперь ей не было страшно. Страх ушел, уступив место странному спокойствию. Она сделала это. Она спасла его.
— Дура… Какая же ты дура, — выдохнул Шторм, и его голос дрогнул. Он прижал её к себе так крепко, что она услышала бешеный стук его сердца. — Зачем?
Лиза хотела ответить, хотела сказать, что, возможно, это и есть её безумие — умирать за человека, который её сломал. Но слова застряли в горле. Боль наконец догнала её, вспыхнув ослепительным белым пламенем.
— Шторм… — выдохнула она, прежде чем мир вокруг снова начал погружаться в темноту.
Последним, что она запомнила, был его взгляд. В нем больше не было холода. В нем была такая концентрация боли и ярости, что Лиза поняла: сегодня город умоется кровью. Шторм не просто вернется к своей жестокости — он превратит её в абсолют. Потому что теперь у него действительно появилось «слабое место», и за покушение на него он сотрет в порошок любого.
Ганс, стоявший над ними с пистолетом в руке, посмотрел на своего друга. Он увидел, как Шторм целует окровавленное плечо девушки, и понял — его предупреждения опоздали. Шторм больше не принадлежал себе. Он принадлежал этой девчонке, которая только что купила его жизнь ценой своей крови. И эта связь была опаснее любой пули.
Глава 19. Цена искупления
Боль была странной — не острой, а тягучей, словно по венам вместо крови пустили расплавленный свинец. Лиза открыла глаза, и первое, что она увидела — стерильную белизну потолка, которая мгновенно напомнила ей о палате матери. Круг замкнулся. Только теперь на больничной койке, окутанная проводами мониторов, лежала она сама.
Воспоминания возвращались рваными вспышками: оглушительный грохот выстрела, запах пороха, перемешанный с ароматом дорогого парфюма Шторма, и то, как мир накренился, когда она толкнула его в плечо. Она помнила его лицо в ту секунду — не маску холодного зверя, а гримасу первобытного ужаса.
— Проснулась… — голос был хриплым, надтреснутым.
Лиза медленно повернула голову. Возле кровати, в глубоком кресле, сидел Шторм. Его вид пугал: безупречный пиджак исчез, рукава белой рубашки закатаны, на манжетах — бурые пятна её крови. Он не брился несколько дней, а в глазах, которые всегда казались Лие кусками льда, сейчас горело что-то темное, лихорадочное.
— Зачем ты это сделала? — Он подался вперед, сжимая ее ладонь так сильно, словно боялся, что она растворится в воздухе. — Ты должна была упасть на пол, Лиза. Ты — юрист, ты должна была думать, а не лезть под пулю.