— Спасибо. Но… теперь, когда она здорова, нам нужно обсудить… мой статус.
Шторм медленно поставил чашку на стол. Его глаза, холодные и пронзительные, как грозовое небо, пригвоздили её к месту.
— Твой статус? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Ты — моя, Лиза. Разве выписка матери что-то меняет в этом уравнении?
— Наш договор… — начала она, но он перебил её, резко сократив дистанцию.
Он подошел вплотную, наклонился, обдавая её жаром своего тела. Лиза инстинктивно вжалась в спинку стула.
— Договор был о деньгах. Но мы давно вышли за рамки бухгалтерии. Тем более, ты ждёшь моего ребенка. Иди, собирайся. Мать не должна ждать.
Больничные коридоры встретили её привычным запахом антисептиков. Мать сидела на кровати, уже одетая в свое любимое кашемировое пальто. Она выглядела помолодевшей, в глазах появился блеск, которого Лиза не видела уже несколько лет.
— Лизонька! — женщина обняла дочь, и Лиза на мгновение позволила себе слабость — уткнулась носом в её плечо, вдыхая родной запах.
— Всё позади, мам. Мы едем домой.
— Твой Артур, Шторм кажется его называют… он просто чудо, — шептала мать, пока они шли к выходу. — Такой внимательный. Постоянно звонил врачам. Тебе очень повезло с ним, дочка. Редко встретишь такую преданность в наше время.
Лиза чувствовала, как внутри всё выгорает. Преданность? Нет, это была осада. Шторм просто планомерно захватывал все территории её жизни, не оставляя ей ни единого островка, где она могла бы быть собой, а не его «девочкой».
Когда машина — черный, мощный внедорожник из автопарка Шторма — остановилось у дома матери, Лиза помогла ей подняться в квартиру. Там действительно было всё: от деликатесов в холодильнике до свежих цветов в вазах. Шторм создал идеальную клетку даже здесь.
— Ты останешься на чай? — спросила мать, суетясь на кухне.
— Нет, мам. Мне… мне нужно вернуться в офис. Артур ждет.
Это была ложь. Шторм ждал её не в офисе. Он ждал её в своей жизни.
Выйдя из подъезда, Лиза остановилась. Вот он — момент. Мать дома, она в безопасности, её здоровье вне угрозы. У Лизы в сумке были документы и небольшая сумма денег, которую она успела отложить. Она могла бы просто пойти к метро. Могла бы сменить номер. Могла бы исчезнуть в этом огромном городе, как и планировала.
Она посмотрела на водителя, который молча держал открытой заднюю дверь автомобиля. Он не давил на неё, не угрожал. Он просто ждал.
Лиза сделала шаг в сторону переулка, и тут её накрыло.
Это был не просто страх физической расправы. Шторм не был бандитом из девяностых. Он был силой природы, как и его фамилия. Она представила, как он поднимет свои связи. Как он найдет её в любом подвале. Как его гнев обрушится не на неё — на мать, на врачей, на всех, кто ей дорог.
Но страшнее всего было другое. Лиза с ужасом осознала, что боится не только его гнева. Она боится пустоты без него. Он вытравил из неё самостоятельность, заменив её своей властью. Она привыкла к его тяжелой руке на затылке, к его властному голосу, к тому, что он решает всё.
Она понимала: её ничто не держит. Долг выплачен. Мать спасена.
Но она стояла, приросшая к тротуару, и сердце колотилось в горле, как пойманная птица.
— Елизавета Игоревна? — негромко позвал водитель. — Шторм просил не задерживаться. У него планы на вечер.
«Планы на вечер». Лиза знала, что это значит. Это значит шелковое белье, которое он выбрал для неё сам. Это значит подчинение в каждом движении. Это значит, что она снова будет ненавидеть себя за то, как её тело предательски откликается на его близость.
Она посмотрела на небо. Оно было тяжелым, свинцовым. Точно таким же, как глаза человека, который ждал её в особняке.
Свобода была прямо перед ней — в трех кварталах до вокзала. Но страх, глубокий, пустивший корни в самую душу, был сильнее. Это был страх потерять ту странную, болезненную, но ставшую необходимой опору, которой стал для неё Шторм. Без него она чувствовала себя содранной кожей.
Лиза медленно, словно во сне, подошла к машине.
— Едем, — тихо сказала она, садясь на кожаное сиденье.
Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. В этот момент Лиза поняла: она не просто рабыня обстоятельств. Она — добровольная пленница своего страха. И эта тюрьма была куда надежнее любой больничной палаты или долговой расписки.
Машина тронулась, унося её прочь от дома матери, обратно в эпицентр Шторма. Она закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается единственная слеза. Теперь её не держало ничего, кроме собственного бессилия. И это было самым страшным открытием в её жизни.