Дрожащими пальцами набрала номер.
— Шторм… — голос сорвался. — Мне страшно. Что-то не так…
Он ответил мгновенно:
— Что не так?
— Больно…
Секунду он молчал — и в этой тишине Лиза услышала, как где-то вдали грохочет взрыв. Потом его голос, твёрдый, как сталь:
— Держись. Я уже еду.
Через час в доме было тесно: Мария, бледная от напряжения, врач — седобородый мужчина в очках, которого Шторм привез на заднем сиденье машины. Он вошёл первым, оттолкнув дверь плечом, и Лиза увидела в его глазах то, чего никогда не замечала раньше — страх.
— Я здесь, — он сжал её руку. — Всё будет хорошо.
Но она знала: он не может этого гарантировать.
Боль накатывала волнами, разрывая сознание на части. Лиза кричала, но её крик заглушали звуки города — далёкие выстрелы, вой сирен, гул вертолётов. Она не чувствовала ни холода пола, ни прикосновений врача, ни слёз, катившихся по щекам. Всё, что имело значение, — это крошечная жизнь внутри неё.
— Дыши, Лиза, — голос Шторма звучал где-то на краю сознания. — Смотри на меня. Только на меня.
Она открыла глаза. Его лицо было в сантиметрах от её лица — бледное, напряжённое, но непоколебимое. Он держал её руку так крепко, словно пытался передать ей всю свою силу.
— Я не могу… — выдохнула она.
— Можешь. Ты сильнее, чем думаешь.
Врач что-то говорил, Мария подавала полотенца, но Лиза видела только глаза Шторма — два тёмных озера, в которых отражалась вся её боль и вся его беспомощность.
Когда всё закончилось, в комнате повисла звенящая тишина. Потом — слабый, дрожащий звук, похожий на писк котёнка. Лиза закрыла глаза, плача от облегчения.
Шторм наклонился над ней. Его пальцы дрожали, когда он коснулся её щеки.
— Он здесь, — прошептал он. — Наш сын.
Лиза попыталась улыбнуться, но губы не слушались. Она чувствовала только тепло маленького тела, которое врач осторожно положил ей на грудь, и руку Шторма, всё ещё сжимавшую её пальцы.
— Ты сделал это, — прошептала она. — Мы сделали это.
Он не ответил. Просто прижался губами к её виску, и Лиза поняла: впервые за долгие годы он был по-настоящему беззащитен.
За окном, в темноте, город продолжал жить своей войной. Но здесь, в этом полуразрушенном доме, родилась новая жизнь — хрупкая, но непобедимая.
Шторм осторожно взял сына на руки, прижимая к себе. Его движения были непривычно осторожными, почти благоговейными. Он смотрел на ребёнка так, как никогда смотрел ни на что другое — без расчёта, без холодного анализа, без тени угрозы. Это был взгляд человека, который впервые в жизни ощутил себя не вершителем судеб, а просто отцом.
— Ты — наше начало, — прошептал он, касаясь губами крошечного лба. — Всё, что было до тебя, — это просто предыстория. Теперь у нас есть то, ради чего стоит дышать.
Лиза наблюдала за ним, и в её душе поднималась волна нежности, смешанная с тревогой. Она знала: впереди их ждёт ещё много испытаний. Но сейчас, в этот миг, они были по-настоящему вместе — не как преступник и его заложница, не как магнат и его возлюбленная, а как семья.
Где-то за стеной раздался отдалённый взрыв. Лампа дрогнула, отбрасывая на потолок неровные тени. Шторм резко обернулся, его рука инстинктивно потянулась к кобуре, но тут же замерла. Он посмотрел на спящего сына, на Лизу, которая с тревогой смотрела на него, и медленно опустил руку.
— Больше нет «их» и «нас», — сказал он тихо, словно убеждая самого себя. — Есть только мы.
Лиза потянулась к нему, сжала его ладонь. Её пальцы были слабыми, но в этом прикосновении была сила — сила новой жизни, которая только что появилась на свет.
— Мы справимся, — прошептала она.
Шторм кивнул. В его глазах больше не было безумия войны — только спокойная решимость человека, который наконец нашёл то, что искал всю жизнь.
К утру дождь за окном стих. Первые лучи солнца пробились сквозь щели в досках, которыми были заколочены окна. Малыш спал, уютно устроившись у груди Лизы. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри растёт странное, почти забытое ощущение — надежда.
Шторм стоял у окна, наблюдая за пробуждающимся городом. Его силуэт, обычно такой грозный, сейчас казался мягче, человечнее. Он обернулся, поймал взгляд Лизы и улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему улыбнулся.
— Всё будет хорошо, — сказал он.
И в этот момент Лиза поверила ему.
Шторм смотрел на спящего сына, на расслабленное лицо Лизы, и в груди разрасталась ледяная тишина — не страх, не гнев, а холодная, выверенная решимость. Он знал: пока Ганза дышит, их мир, такой хрупкий и только-только рождённый, останется под прицелом.