К тому же, увидела его не сразу. По привычке потянулась взглядом к рабочему столу Стаффорда, стоявшего буквально напротив входных дверей, но там его не оказалось. Потом глянула направо, где мы в последний раз здесь разговаривали. Но и там все кресла с диваном пустовали.
— Подойди сюда.
Я едва не дёрнулась всем телом и не подпрыгнула на месте, когда услышала его спокойный, ровный и режущий воздух, словно острейшее лезвие холодного клинка, голос. После чего интуитивно и резко повернула голову в левую сторону — к самой большей части кабинета, куда ещё ни разу до этого не заходила. Там тоже находился комплект из кресел честерфилд с двумя длинными диванами и тахтой. Разве что расставлены они были более посвободнее, в произвольном порядке, по периметру просторной зоны с однотонным ворсовым ковром серого цвета, в центре которого красовался низкий «журнальный» столик из массива натурального дерева с очень толстой столешницей. Всю эту дико дорогую композицию завершала диорама из панорамных окон с одной стороны и высоких деревянных шкафов — с другой. С потолочных карнизов, к слову, свисали длинные до самого пола чёрные то ли портьеры, то ли занавески. Причём часть штор прикрывала где-то с четверть оконных экранов, создавая почти во всём кабинете вместе с приглушённым светом ни сколько интимную, а, скорее, мрачную и немного пугающую атмосферу. А может это я пребывала в слишком взвинченном состоянии, воспринимая теперь всё, что меня окружало в зловещих и очень тёмных тонах.
— Маргарет, ты меня слышала?
Конечно, я прекрасно его расслышала и в первый раз. Просто не могла сдвинуться с места. Особенно, когда разглядела его затылок над спинкой одного из кресел. Не удивительно, почему я сразу его не заметила, едва сюда зашла. Сидит в самой тёмной части комнаты, ещё и спиной ко мне, не шевелится и не подаёт вообще никаких признаков присутствия.
— Д-да, мистер Стаффорд.
— Тогда в чём проблема? Я неясно выразился, или тебе не достаёт нужного стимула?
Он так и не обернулся, а мне от этого стало ещё больше не по себе.
— П-простите… — непонятно зачем я это пробормотала и наконец-то сошла с места, двигаясь точно сомнабула на новый ориентир, в ожидании не самого радужного для себя ближайшего будущего.
Но даже когда сравнялась с креслом хозяина кабинета и невольно скосила взгляд на его чеканный профиль, он и тогда не соизволил повернуть ко мне лица или хотя бы посмотреть в мою сторону. Пришлось самой догадываться, куда мне дальше проходить и где останавливаться. Что я, само собой, я и сделала, развернувшись перед Стаффордом где-то в двух-трёх ярдах.
— Ну! — он наконец-то поднял на меня абсолютно пустой, будто передёрнутый мутной дымкой бездушной души взгляд к моему лицу и, под пробирающий аккомпанемент его обмораживающего голоса, меня приложило уже основательно. — Я жду. Интересно послушать, что ты успела придумать за это время в качестве своего оправдания.
Я даже стояла перед ним в позе провинившейся школьниц, плотно стиснув ноги и вцепившись пальцами одной руки в ладонь другой под животом.
— Или будешь тянуть время, пока не выведешь меня из себя своим бессмысленным молчанием?
— Я… я думала…тут и так понятно, зачем я это сделала… Вы не оставили мне никакого выбора. Решили всё за меня и точка. Это… это неправильно. Почему я обязана расплачиваться перед вами за грехи собственной матери? Ещё и таким образом. Если бы вашей дочери кто-нибудь выставил подобные условия, как бы вы сами на это отреагировали?
— Речь сейчас не о Шайле. И даже не о твоей матери. — поразительно. Он и глазом не моргнул на все выставленные ему претензии с вопросами, продолжая прожигать меня убийственным взглядом, от которого мне становилось плохо уже буквально физически. — Я бы выслушал тебя с большим вниманием и интересом, если бы ты вдруг решила вернуть всю сумму потраченных на тебя денег и даже без рассрочки. Но, как я понимаю, ты сейчас не можешь этого сделать по известным нам с тобой причинам. И я тебе уже не раз говорил, что тебе не хватит и нескольких жизней, чтобы со мной расплатиться. Тем не менее, я нашёл способ, чтобы скостить тебе и сроки, и полный долг. Но ты почему-то восприняла его за нечто для себя неприемлемое, если не аморальное.
— Я не говорила, что мне это противно! Я говорила о том, что это не игрушки! Это моя собственная жизнь и жизнь моего будущего ребёнка. Вы не можете решать за меня — рожать мне или не рожать, не говоря уже о перспективе лишения моих материнских прав.
— Нет, девочка. Это решать как раз мне. Ты сейчас и выговариваешь мне всё это только потому, что я разрешаю тебе это делать. Но, видит бог, скоро я лишу тебя и этого права. И мне плевать, что ты там о себе надумала и что собиралась предпринять ещё на данный счёт. Потому что… если я узнаю, что ты опять всеми правдами и неправдами пытаешься не забеременеть или, того хуже, захочешь найти способ избавиться от ребёнка, когда забеременеешь… Лучше тебе вообще не знать, что я тогда могу с тобой сделать…