— Похоже, ты зацепилась за данную идею весьма основательно. — одобряющая ухмылка Рейнольда должна была утвердить мою уверенность в выбранном решении до железобетонного состояния. Но я заметила в этот момент в руке мужчины тёмно-фиолетовый бархатный футляр, который тут же перетянул моё внимание, вызвав неожиданный приступ волнения, как до этого приход самого Стаффорда.
— И что в этом плохого?
Я задышала ещё чаще, когда он скользнул по мне взглядом уже не через зеркало, рассматривая практически в упор вначале мой профиль, потом обнажённое плечо и грудь под облегающим лифом платья. Возможно даже вдыхая аромат тех самых духов, которые он мне так великодушно подарил сразу после аукциона.
— Разве я сказал, что это плохо? К тому же, для твоего туалета определённо не хватает пары завершающих штрихов, чтобы сделать его полным и законченным.
Он приподнял руку, в которой держал футляр, тем самым демонстрируя, кому и зачем он его сюда принёс.
— Что это?
— То, что некоторых женщин сводит с ума едва не в прямом смысле данного слова. Особенно, когда они видят ценники на подобные вещи. Хотя порой их завораживает и само содержание подобных гарнитуров.
Он наконец-то открыл этот дурацкий футляр, а у меня перехватило дух до такой степени, что даже голова кругом пошла. А уж как округлились глаза, рот и задрожали руки.
— Это… они… настоящие?
— Естественно. И даже куплены этим днём. Можно сказать, только-только были сняты с витрины. Извини, что пришлось выбирать на свой вкус и цвет…
Извинить его? Он должно быть шутит? Хотя, судя по иронично-небрежной интонации его голоса, так и есть. Ведь если бы мне пришлось выбирать нечто подобное, ещё и не за свои деньги… Даже не представляю, как бы долго я выбирала, да и выбрала бы в итоге хоть что-нибудь. А так… Глядя на это нереальное великолепие в виде тончайшей ювелирной работы из белой платины, крупных гранатовых рубинов и более мелких бриллиантов, составляющих сложнейшую композицию цветов и бабочек, с трудом сдерживаешь восторженные стоны ещё и от того понимания, что их для тебя выбрал кто-то другой. Кто-то, с чьим безупречным вкусом очень сложно соревноваться. Даже если они взяты на прокат только на этот вечер, и ты уже больше никогда их снова не увидишь.
Но он же вроде сказал, что их купил? Или я всё равно не понимаю разницы в таких вещах? Как-то слабо верится в то, что он купил их именно для меня, учитывая, сколько ещё у него было пока ещё неизвестных мне любовниц.
— Они великолепны… Никогда не думала, что произнесу нечто подобное в своей жизни. А про надеть, даже не заикаюсь.
— Всё когда-нибудь приходится делать впервые.
Стаффорд вдруг протянул мне в руки раскрытый футляр, после чего подхватил с его атласной подушки не слишком громоздкое, но и далеко не скудное колье и сам, со знающим делом и профессиональным изяществом, уложил всю его осязаемую красоту на поверхность моего декольте, прикрытое прозрачной сеткой органзы. И, кажется… я даже завелась, когда, глядя в зеркало широко распахнутыми и блестящими от волнения глазищами, наблюдала, как он застёгивает за моей шеей сложный замочек. Такие моменты действительно возможно увидеть только в кино, а уж пережить в реальности…
Интересно, он покупал что-нибудь подобное моей матери? И если да, тогда почему я не видела в её весьма скудных украшениях столь дорогие гарнитуры. Или она их хранила в какой-нибудь банковской ячейке, а потом в тайне ото всех продавала, когда после гибели отца наши финансовые проблемы начали разрастаться до необъятных размеров? По крайней мере, мне бы очень хотелось верить в то, что Рейнальд ничего и никогда ей не дарил.
— Я действительно… сама на себя не похожа. Хотя, назвать себя Золушкой тоже не поворачивается язык.
— Насколько я помню, Золушку на аукционе живого товара никто не покупал, — и, конечно, Стаффорд не мог удержаться от соблазна «пошутить» на эту тему.
Правда, я практически не обратила на его слова никакого внимания, поскольку оно было полностью перетянуто нашим отражением. Тем, как Рей наклонил над моим плечом голову, и перехватил взглядом тёмно-синих глаз мою немощную душонку в зеркале через глубокий зрительный контакт. Словно подцепил на острый крючок и насадил до самого основания.
— А в эту полночь едва ли всё это превратится в лохмотья. Скорее… — он протянул руку к моей груди и кончиками пальцев поправил нижние капли колье над моей ложбинкой и обеими полушариями. Из-за чего я, естественно, не могла не почувствовать его касания и не отреагировать нежданной вспышкой волнительного жара под кожей, усиленного пробирающим до мозга костей звучанием голоса мужчины.