Название народа плюс собственное имя человека являлось вежливым обращением в лексиконе Белых лоя к любым иноплеменникам. Но и Черные лоя иногда использовали такой оборот, желая выказать собеседнику какое-никакое уважение, которое уже казалось запредельным, учитывая их обычный мат-перемат.
— И еще я дам тебе "брехало".
— Зачем? — Вздрогнул Ронберг. С него хватило и "сига".
— Связь будем держать. Имея дело с асивом, нужно быть готовым ко всякому. — И правильно расценив испуг бриода, добавил: — Да не ссы ты, Старый, ничего твоей душе не будет. Особенно если учесть что никакой души нет.
"Ну это у вас, проклятых дикарей, нет", беззлобно подумал Ронберг. За почти три десятка лет их знакомства он так и не научился воспринимать лоя полноценными, во всём себе равными людьми. Как не крути, но разве могут считаться людьми те у кого нет мужчин и женщин и кто ходит в одних грязных фартуках, сверкая голым задом со спины?! Конечно же нет. Однако мысль о том что он в любой момент сможет поговорить со своим старым товарищем действительно ободрила Ронберга, которому становилось всё больше и больше не по себе по мере приближения момента, когда придется предать господина Шака в руки черных лоя.
— Это нажмешь чтобы включить "брехало", — втолковывал Делающий Пыль старому бриоду, который с заметным волнением держал в руке продолговатую черную коробочку с длинным упругим хвостиком: — Вот тут нажимаешь, когда хочешь сказать, потом отпускаешь, чтобы услышать мой ответ. Вот это крутить никогда не нужно, иначе потеряешь связь со мной. А вот это можешь крутить, если плохо слышишь меня, мой голос будет звучать громче. Да не трясись ты так. Пятьдесят лет резал-истязал, грабил-убивал не трясся, а тут задрожал как студень мясной. Колдовства в "брехале" не больше чем в твоём огниве.
Ронбергу верилось в это с трудом. Получив все нужные указания, он убрал очередное "устройство" от лоя в глубину куртки и собравшись с духом, спросил:
— А что насчет золота?
Делающий Пыль долго молчал, заставляя бриода нервничать, затем сказал:
— Это золото не принесет тебе счастья, омо-Ронберг. Твои узнают про золото, на куски тебя разорвут из-за него. Лучше доживи спокойно.
Старый бриод покачал головой.
— Так вот и хочу начать новую жизнь, спокойную и мирную, подальше от этих проклятых земель Пигрита, в тихом домишке с крыльцом и садом, но чтобы уж не горбатиться в поле-огороде, не бегать по лесам за дичью, а прикупил всё что душе угодно и сиди себе на крылечке, гляди на небеса.
— Не поздновато ли для новой жизни?
— Да разве может быть поздно для счастья? Пожить бы так хоть пару лет и умереть уж спокойно.
Делающий Пыль взял правое запястье Ронберга и крепко сжал его своей каменной ладонью. Это был жест близости и расположения.
— Как скажешь, Старый. Будет тебе золото.
121
Когда Ронберг вернулся в Гроанбург уже рассвело. У ворот его встретил Баногодо, абсолютно трезвый и хмурый. Он сообщил, что Хишен пожелал видеть своего старшего бриода. И поскольку дежурившие возле Цитадели Эрим и Банагодо не смогли исполнить желание мивара, они были подвергнуты беспощадной ругани и угрозам. Особенно досталось Банагодо, которого мивар почему-то счел пьяным. Ему было велено немедленно, хоть у себя из задницы, достать Старого и явить его пред ясные очи повелителя Гроанбурга. И вот уже который час Банагодо мается возле ворот, опасаясь возвращаться в город и ожидая так не вовремя пропавшего бриода. Всё это было высказано Ронбергу в весьма неприветливых выражениях, но тот воспринял недовольство Банагодо вполне добродушно. Ронберг, чувствуя как его хитроумный план обретает реальные черты, находился в приподнятом настроении. Тем более он и сам хотел встретиться с миваром, чтобы обрадовать его найденным решением по избавлению города от металлического чудовища.
Добравшись до Расплатной площади, он с удовольствием убедился, что повозка и тягловые кони для господина Шака уже приготовлены. Однако войдя в Цитадель, он, повинуясь внезапному импульсу, направился не на третий этаж, в личные покои мивара, а во внутренний двор. Застыв посреди почти идеально квадратной площадки, он с досадой глядел на торчавшую из земли изуродованную голову Сойвина. Ронберг давным-давно уже отучился и отвык от такого чувства как жалость. И довольно равнодушно воспринимал не только чужие страдания, но даже и свои собственные, без всяких сильных эмоций перенося тяготы и лишения походов, разламывающую, пронзительную боль от боевых ран и изматывающие пытки старческих хворей. Физические страдания с ранних лет стали неотъемлемой частью его бытия и не производили на него особенного впечатления. И всё же вид истерзанной человеческой головы тронул в его душе какие-то струны. "Вот же дурень молодой", с грустью подумал Ронберг. В его глазах поступок Сойвина представлялся неимоверной глупостью. Хотя и совершенно понятным. "Не головой ведь думал, а головкой". "Из-за смазливой девахи попёр против рожна". "Юбок тысячи, а жизнь одна, но разве жеребец-молодец может это уразуметь?" И всё же Ронберг не мог избавиться от чувства что есть что-то еще, трудноуловимое, ускользающее от него, непонятное ему, но что-то важное что двигало Сойвином. Ни в какое благородство Ронберг не верил, точно также как не верил в женскую верность, неподкупность судей и святость отцов церкви. А если Сойвин вдруг и решил играть в благородство, то Хишен прав это невозможно. Два года резал с ними торговых людишек и вдруг на тебе, святая душа на костылях, герой с пером на шляпе. Нет, так не бывает.