— Хороший план, — соглашаюсь я. — Хотя жаль, что задержаться мы не можем, мне тут понравилось...
— Ничего. Вскоре втроем сюда вернемся.
Лёша обнимает меня, и мы сидим так какое-то время. Потом он идет принять душ, а я снова зависаю в телефоне, но уже с навязчивой идеей написать Сколару. Только что я у него спрошу? Решил ли он мою проблему? Или: «Я завтра возвращаюсь, это безопасно?»
Однако Демьян, словно на расстоянии прочитав мои мысли, пишет первым.
«На время Лопырев исчезнет с твоего горизонта. Запись с камер банкомата я тоже получил. Когда возвращаешься?»
Сердце пускается вскачь, когда читаю его сообщение.
«Завтра вечером».
«Хорошо. Тогда пересечемся».
Я удаляю нашу переписку аккурат в тот момент, когда Лёша выходит из душа. Пульс и не думает замедляться. Чувствую себя двояко: вроде и не предательство, но я не привыкла скрывать от кого-то что-либо и обманывать. Я потому и поступок Демьяна так болезненно восприняла. Возможно, для него вполне нормально замалчивать важные детали, приберегать факты и всякое такое, но все же в личных отношениях подобное неприемлемо. А теперь… я сама наступаю на те же грабли, выходит?
Правда, не представляю, как признаюсь Лёше, что встречалась со Сколаром и тот обещал помочь. С какой стати ему мне помогать? Май ведь не в курсе, что мы с Демьяном спали.
***
Самолет приземляется в Шереметьево с опозданием. Я чувствую себя неважно и отсчитываю минуты, когда мы будем дома. Люди хлопают, а у меня в голове нарастает тягучая, давящая боль, от которой хочется просто закрыть глаза и не двигаться.
— Ты бледная, — замечает Май. — Тебе нехорошо?
— Немного, — отвечаю я. — Рейс задержали на три часа... Просто хочется поскорее оказаться дома.
И это сущая правда. Все утро я держалась и не подавала вида, как страшно сесть в самолет и вернуться в Москву. А на самом деле — не могла унять рвущуюся наружу тревогу.
В автобусе до терминала я держусь за поручень, а Май прикрывает меня собой от толпы. Уткнувшись лбом в его плечо, я так благодарна судьбе, что он у меня есть, хотя не отпускает ощущение надвигающейся катастрофы. Оно выматывает.
— Ты все еще думаешь о тех людях? — спрашивает Лёша.
Да, а еще о том, кто снял деньги с карты… О предстоящей встрече со Сколаром тоже думаю.
— Угу…
В аэропорту, словно в насмешку, задержка с багажом, затем заминка с такси. Лёша все время рядом, и я ловлю на себе его внимательный взгляд, чувствую руку то на талии, то на плече. Ненавижу себя за то, что не могу расслабиться. Ненавижу за то, что даже нежность Мая не возвращает мне почву под ногами. За то, что в глубине груди, под ребрами, шевелится любовь к другому. Против воли.
Демьян.
Черт бы его побрал.
***
Дома все на своих местах, будто и не уезжали никуда. Мы с таким энтузиазмом выбирали квартиру, чтобы был садик поближе, школа, поликлиника. Чтобы планировка была удобной и всем было просторно. А теперь… Почему теперь так пусто внутри, когда я думаю об обустройстве детской?.. Надо все же отдохнуть. Я просто устала.
— Ты голодна? — спрашивает Лёша.
— Не особо. А ты?
— Очень! Хотя в самолете и кормили. А ты вот вообще ничего не съела.
— Ну да, — киваю, вспоминая ту непонятную жижу в контейнере, от которой меня чуть не вывернуло наизнанку. — Не было аппетита.
Я сажусь на диван и понимаю, что сил нет совсем. Ни готовить, ни элементарно принять душ. Вот бы силой мысли в кровать перенестись. И чемоданы так же разобрать.
— Сейчас закажу что-нибудь и чай тебе сделаю.
— Только сладкий, — напоминаю я.
Все-таки это точно усталость. Наверное, больше моральная. Словно кто-то переключил тумблер в полете, сбив весь настрой. Не получается избавиться от нехорошего предчувствия.