- Произвольное проникновение статично, - сказала она, едва открыв глаза в своей пещере.
- Что? – переспросила мама. Она только что вошла в пещеру вместе с вождем клана Икхмо – крепким стариком. Единственный из всех чуа он носил на теле что-то кроме набедренной повязки. В простые дни, как этот, на нем были золотые доспехи, закрывавшие грудь и спину и золотые же щитки на ногах и руках. В дни праздников к этому прибавлялся еще и золотой шлем и старинный кинжал на поясе.
- Ничего, - Дайне закрыла глаза. Жрица Гиру протирала ее тело пучком сухой травы, смывала с него кровь. Причитала негромко, бормотала заклинания.
- Она была в проклятом месте? – спросил Икхмо и Дайне снова открыла глаза.
- Да, Мудрейший, - ответила мама, как всегда склоняя голову при разговоре с вождем.
- И вернулась оттуда, - это уже был не вопрос, но мама все равно ответила.
- Вернулась, Мудрейший.
- Живая, - задумчиво проговорил вождь. Все чуа, протиснувшиеся к этому времени в пещеру мамы, закивали.
- Дайне, - Икхмо обратился к ней. – Что ты видела?
- Я не помню, - ответила Дайне. – Я убегала от ягуара.
- Это он тебя ранил? – продолжал Икхмо и старая жрица Гиру робко заметила ему:
- На ее теле нет ран, Мудрейший. Кровь идет изнутри.
Вождь долго смотрел на Дайне, прищурив глаза, жуя тонкими сморщенными губами. Дайне молчала. Ей нечего было сказать и хотелось лишь одного – чтобы ее оставили в покое и она могла бы просто лежать вот так без движения весь день.
Или два. А лучше – до скончания века.
- Могу я искупать ее в источнике, Мудрейший? – обратилась к Икхмо мама. – Это придаст ей сил.
- Можешь, - сказал вождь. – И, Гэлилэхи..., - прибавил он, когда мама уже взяла Дайне на руки и понесла из пещеры.
- Да, Мудрейший, - тут же обернулась мама.
- Я буду следить за ней. Если она проклята, нам придется отправить ее на плоту к богине Митау.
Дайне почувствовала, как вздрогнула мама. Но ничего не ответила Икхмо и понесла Дайне на поляну, между расступившимися чуа, взиравшими на маленькую Дайне с изумлением.
***
- Теперь ты должна быть осторожной вдвойне, - сказала мама, пока отмывала Дайне в источнике посреди поляны. Вода в нем была целебной и купаться в нем мог только Икхмо, его пятеро дев-стражниц и те больные, которым Икхмо давал на это личное разрешение.
- Ты и без того наполовину чужая, - продолжала мама очень тихо, чтобы ее не слышали собравшиеся вокруг соплеменники. – Теперь ты еще вернулась живой из Сердца горы. Будь как все. Очень старайся быть как все, иначе Икхмо уничтожит тебя.
Дайне слушала маму и внутри нее что-то сжималось. Она казалась себе странной, непонятной, инородным телом на заполненной индейцами поляне. И дело было не только в том, что она была дочерью чужого. С тех пор, как ее принесли в пещеру и она открыла глаза, вокруг нее все изменилось. Мир стал другим. Ярче, четче, острее. Дайне чувствовала себя так, словно с ее души содрали верхний слой кожи.
Дайне не хотела умирать привязанной к плоту, уплывающей по подземной реке на съедение к богине Митау. Она дала себе клятву всегда быть как все.
Именно в эту минуту она закричала, указывая пальцем на совершенно пустое небо.
***
Дайне сидела за монитором, сосредоточенно стуча по клавишам. Ее пальцы, покрытые сложной татуировкой, бегали, казалось, сами по себе. Время от времени она сдувала с лица прядь волос, но даже не хотела терять секунду на то, чтобы поднять руку и заправить ее за ухо. Дайне работала.
- Привет, красавица, - в дверь просунулась голова горничной Кати, веселой девушки, с которой Дайне дружила. Дайне фыркнула в ответ, но не прервала своего занятия.
- Чего тебе? – спросила она, сделала опечатку в переводе и досадливо поморщилась. Перестала печатать и повернулась к Кате.
- Павел Андреевич просит тебя зайти к нему в кабинет, - сказала та.
Дайне встала, потянулась, ощутив, как затекло все тело, пошевелила одеревеневшими пальцами и пошла к дяде Паше через анфиладу коридоров и комнат.
- Ты стала очень тихой, - сказал дядя Паша, когда Дайне вошла. Он сидел в кресле перед зажженным камином. На улице стояла жара, но в кабинете работал кондиционер, создавая арктический холод, так что камин был кстати.
- Я подумал сначала, что ты поняла, что я желаю тебе добра, - продолжил опекун. – Что я лишь хочу дать тебе ту жизнь, которую ты никогда не увидишь в своем племени, в джунглях. Я хочу лишь дать тебе тот мир, в котором живу сам. Мир денег, мир роскоши, мир свободы. Я хотел, чтобы ты это понимала.